Читаем День города полностью

Манекен Тихон до 1992 года стоял в одних трусах в отделе нижнего белья прямо у эскалатора. Раз в сезон, с поступлением новой партии товара, его переодевали, то есть клали на пол и меняли полосатые семейники на трусы с уточками, например, или боксеры с сердечками, или строгие однотонные, для людей менее игривых. Но все это были сплошь одни трусы, а других предметов одежды его пластмассовое тело не знало. Исключение делалось только на Новый год, когда ему выдавали в дополнение красно-белую праздничную шапку и на шею вешали мишуру. В другие знаковые даты – на День святого Валентина и на Восьмое марта – количество ткани на Тихоне не увеличивалось, а иногда даже уменьшалось, и рисунки на ней приобретали все более затейливый характер. Манекен Тихон пережил несколько ремонтов внутри торгового центра и массу переездов, так что под конец у него наполовину стерся один из двух синих глаз, на пальцах ног облупилась краска. Травмы Тихона отвлекали посетителей от красивого белья, поэтому манекен отдали в магазин «Охота и рыбалка». Глаз закрыли пиратской повязкой, на ноги надели тяжелые походные ботинки. Но потом, к несчастью, в ходе очередного преображения у Тихона отвалилась кисть, и его без особой жалости вынесли на помойку у служебного входа в торговый центр. Там его подобрал тогдашний директор Музея пожарной охраны. Как раз в то время завершалась реконструкция пожарной каланчи – той самой, что стояла напротив торгового центра. Нарядная, красно-белого кирпича башня вот-вот должна была распахнуть свои двери перед посетителями и поведать им увлекательнейшую историю местного пожарного дела. Уже развесили по стенам каски разных эпох, расставили по хронологии огнетушители, под стекло поместили модельки пожарных машин. Не хватало только одного – самих огнеборцев, живого, так сказать, воплощения идеалов пожаротушения. И вот, проходя мимо помойки на задворках торгового центра, директор Музея пожарной охраны встретился взглядом с голым пластмассовым Тихоном. Полтора синих глаза смотрели пусто и с молчаливым вызовом. Отсутствовала часть руки. Директор догадался, что манекен пережил многое, а потому с достоинством сможет воплотить образ доблестного борца с пламенем. Тихона вызволили из-под размокшего картона, отмыли, нарядили в форму, причем во все ее элементы, вплоть до хлопковых кальсон, нарисовали ему брови погуще, а губы оставили бледными – так его лицо полнее выражало озабоченность безопасностью порученного ему участка – и затащили на самый верх каланчи, на открытую площадку. Там Тихона прикрутили проволокой к перилам, придали его телу напряженную позу и оставили вглядываться в даль из-под смоляных бровей, высматривать, не разгорелся ли где какой-нибудь пожар. Хоть обстоятельства Тихона несколько раз за его пластмассовую жизнь менялись радикально, одно в ней оставалось неизменным, потому что манекену от своей манекеньей судьбы никуда не деться: по праздникам его по-прежнему наряжали в разные костюмы. Проклятие отдела нижнего белья достало его и на вершине башни. Директору не лень было в декабре напяливать на Тихона красную шубу и бороду с шапкой, на День защитника Отечества менять каску на пилотку со звездой. На Восьмое марта, слава вселенной, его оставляли в форме пожарного, потому что директор был уверен, что это само по себе уже радует женский глаз. Однако для пущей надежности поднимался на самый верх башни и скотчем прилеплял к пластмассовой кисти Тихона алую розу. Само собой, искусственную. Но самое интересное происходило на День города. Накануне праздника, до самой поздней ночи, Тихона можно было увидеть в его обычной форме пожарного. Кто-то даже чуть ли не в четыре утра специально приезжал к каланче, чтобы убедиться, что да, все тот же Тихон, и да, все в той же форме. Но когда наутро город просыпался – на башне стоял уже никакой не пожарный, а прямоходящий лев, или клоун в вырвиглазных шароварах, или боярин, или мушкетер, или пират, или водяной, или веселая цыганка. Кем только не побывал Тихон в день рождения города! Что ни год, то новый неожиданный образ. А главное, две тайны сопровождали это явление. Первая была такая: никто почему-то не мог улучить момент, когда Тихона переодевали. Какие-то люди рассказывали, будто они всю ночь караулили под башней, не сводя с манекена зорких глаз, а стоило им только отвернуться, или отвести взгляд, или моргнуть, как в тот же миг вместо пожарного появлялся лев, пират, боярин и так далее. Находились и те, кто якобы видел, как манекен внезапно начинал кружиться в искристом вихре, будто Золушка из мультика, а когда искры опадали, представал уже в новом облике. Но эти, скорее всего, врали. Вторая тайна была не то чтобы тайной даже, а раздражителем для городской администрации, и сводилась она к тому, что никак нельзя было заранее узнать, кем будет Тихон. Такая неопределенность породила в городе поверье: какой костюм будет на Тихоне в День города, так год и пройдет. И ведь народ верил. И ведь даже не зря. В год, когда Тихон был плюшевым львом, город атаковали стаи бродячих собак. Люди накупили перцовых баллончиков, но почему-то взяли в привычку прыскать ими в кого ни попадя, так что единственный офтальмологический стационар в городе быстро переполнился и все поминали Тихона недобрым словом. В год, когда Тихон был пиратом, группа алкашей захватила прогулочный теплоход, уплыла на остров посреди реки и принялась там возводить фортификационные сооружения. Опять все шишки посыпались на Тихона. К директору музея возникли вопросы. Он оправдывался тем, что нарядил манекен не пиратом, а Петром Первым – просто народ не опознал его по причине своего невежества, а еще потому, что шапки похожие. И вообще, при чем тут он? Администрация предложила директору согласовывать выбор костюмов с ней и избегать чересчур агрессивных образов. Директор оскорбился, заявил, что Тихон презирает бюрократию, а чиновники просто нашли повод прибрать к рукам удачную частную инициативу, и отказался наотрез. Через несколько месяцев Музей пожарной охраны закрыли по причине неоднократных нарушений требований пожарной безопасности. Каланчу заперли, экспонаты определили в Краеведческий музей, а Тихона в форме пожарного как будто нарочно забыли на вершине башни.