Но со смертью Бестужева его жизнь не окончилась: смерти его не хотели верить. Так живо запечатлелся в памяти многих его поэтический образ, любимый образ его повестей и рассказов, что легенда очень скоро начала отождествлять этот образ с личностью самого автора, и были люди, которые верили этой игре фантазии. Кто говорил, что он перешел на сторону горцев, бежал в горы и на белом коне скакал впереди вражеских отрядов, даже рубил наше каре. Кто рассказывал, что он женился и живет с женой в Лезгистане… кто утверждал, что он неизвестно куда девался; нашелся, впрочем, и такой, который утверждал, что видел в спирту его мизинец.[236]

И легенда была права: она и нам подсказывает, где мы должны искать материал для полной характеристики нашего писателя. Он дан не только в фактах его грустной удалой жизни, но также и в его мечтах, тех мечтах, которыми он эту жизнь стремился скрасить. Для такого человека, как Бестужев, мечта имела часто больший житейский смысл, чем сама действительность; мечте доверял он многие мысли и чувства, которые не мог обнаружить в своей подневольной жизни.

Перейдем же от этой действительной жизни к той воображаемой, которая развертывается перед нами в повестях и рассказах уже не Бестужева, а Марлинского.

XIV

Александр Александрович был литератор с очень живым и порывистым темпераментом. Во все минуты жизни, когда какая-нибудь мысль стучалась в его голову или какое-нибудь чувство на него налетало, он поспешно брался за перо и писал быстро, как бы боясь утратить свежесть впечатления. Долго обдумывать что-нибудь, развивать и расчленять мысль в подробностях, чистить и полировать фразу, в которую она должна быть замкнута; долго вынашивать какое-нибудь чувство и одевать его во внешний наряд, наиболее соответствующий его силе и сущности, Марлинский не любил и не мог: он весь был порыв и стремление, и все, что он писал, было непосредственным, скорым отзвуком либо самой жизни, либо того поэтического представления, какое он имел о ней.

Впечатлительность бойкого ума, тревога души, неустойчивой в своих настроениях и, наконец, быстрый темп речи – свободной, яркой и не скупящейся на метафоры – источник и всех достоинств Марлинского как писателя, и всех его недостатков. Достоинством нужно признать разнообразие идей, замыслов, типов и психологических проблем, каких успел коснуться наш писатель; недостатком должно назвать неумение художника найти подходящую форму всему этому богатству. О чем бы ни говорил Марлинский, он всегда умел выбрать живую тему, всегда был интересен как наблюдатель, мыслитель и психолог; писал ли он критическую статью – он был оригинален в своих взглядах; набрасывал ли юмористическую картинку нравов – он был остроумен и чужд всякой банальности; сочинял ли он повесть – он каждому типу умел придать своеобразную рельефность; даже когда писал стихи, он и в этой, самой неблагодарной и бледной своей роли, иногда умел тронуть читателя. И при всех этих сильных сторонах каждое его создание – скорее обещание, чем выполнение: талант блестит, играет, но этот талант перед нами без подходящей оправы и в нем, как на алмазе, иногда видна неправильная, поспешная грань. Везде чувствуется человек, который спешит; и тот, кто знает жизнь Марлинского, простит ему эту торопливость сначала юноши, храброго офицера, берущего смело литературные барьеры, а затем загнанного человека, который сознавал, что жизнь его тает, как свеча, горящая с двух концов сразу.