Он был, однако, бодр духом, и боевая патриотическая песенка, сочиненная им в тот день и подхваченная всем отрядом, показывает, в каком он пребывал воинственном настроении. Однако, когда пришлось грузиться в лодки, чтобы начать высадку, он на слова одного товарища о завтрашнем дне отвечал задумчиво: «Бог знает, когда наступит мое завтра».[234]

Это вечное завтра наступило очень скоро.

Стрелки подплыли к берегу в шлюпках под градом пуль, которыми их осыпали черкесы из окопов, сделанных на самом берегу. Выскочить на берег, броситься на черкесов, засевших в вырытой вдоль берега канаве, вроде шанцев, и прогнать их в лес, росший в пятнадцати или двадцати шагах от берега, наконец, добежать до него, было делом одной минуты. Стрелки-егеря, врассыпную, устремились в чащу леса за уходившими, на этот раз без выстрела, горцами, и углубились в лес, шагов на пятьдесят или шестьдесят. В это время явился в лес капитан драгунского Нижегородского полка Альбрант и принял команду над цепью… Не учтя ни той местности, среди которой он действовал, ни возможности обхода со стороны черкесов, в то время как резерва не было еще видно, Альбрант тотчас скомандовал «вперед!» Шаг за шагом пробирались или, лучше сказать, продирались егеря сквозь страшную колючку, папоротник и чащу.

Бестужев находился в этой передовой цепи. Несмотря на предостережения начальников, он сам пожелал примкнуть к ней.

«Само собою разумеется, – рассказывает свидетель дела Давыдов, – что при движении вперед этой цепи не могло быть порядка, так как иногда в двух шагах ничего не было видно, а уж о наблюдениях, что делается впереди, с боков и сзади на большое пространство, и говорить нечего.

– Господин офицер! – крикнул Бестужев. – Господин офицер!

– Что вам угодно? – отвечал я, оглядываясь и торопясь ответом.

– Куда вы идете? Куда?

– Не знаю.

– Как не знать! Вы ведь офицер! Растолкуйте мне хоть что-нибудь!

– Что ж мне толковать, когда ничего не знаю! А вот направо есть такой-то адъютант с эполетами, а налево начальник цепи, они вам и растолкуют.

– Да что же это такое! цепь или что другое?

– Была первая цепь, а теперь что мы такое, не знаю.

Бестужев пожал плечами, махнул рукой и отправился влево, где я ему указал начальника цепи. Он был совершенно один, безо всякого конвоя…

Когда Бестужев, махнув рукой, отправился от меня влево, кажется, менее, нежели через минуту, послышалась сзади нас жаркая перестрелка и в то же время посыпались на нас пули спереди. «Играй!» – закричал я горнисту, и он протрубил сигнал: строить кучки и каре. Увы! это была последняя песнь лебедя; вместе с последней нотой горнист упал к моим ногам мертвый. Однако ж дело было сделано, и ко мне начали собираться солдаты-охотники, да вдобавок еще кавказские, а это была не безделица, они умели постоять за себя. Когда прошли первые мгновения как бы нечаянного испуга и когда я, наконец, несколько опомнился, я увидал, что Бестужев стоит, прислонившись к дереву в изнеможении и что грудь его в крови. В это время бежали мимо него несколько солдат. Я закричал им: «Ей, ребята, взять офицера и тащить!» Два солдата отделились и взяли Бестужева под руки; с помощью их он имел еще силу идти, но помню, что голова его клонилась уже долу, а пули сыпались и сыпались. Черкесы все гикали и гикали.

Мы все отступали и отступали шаг за шагом, крепко огрызаясь, но без всякого разумного сознания, что мы делаем, а так, в одиночку, что кому вздумается, тот то и делал. Но судьбе угодно было, чтобы люди, которые вели Бестужева, отбились от главной толпы, в которой я был вроде командира».

На эту горсть людей набросились черкесы; солдатам пришлось оставить раненого на земле и самим искать спасения. Свидетель этого видел, как над Бестужевым засверкали черкесские шашки. На вопрос Давыдова, не говорил ли чего Бестужев солдатам, когда они его вели, те отвечали, что раненый офицер только стонал, но не сказал ни слова.

«На другой день, – рассказывает Давыдов, – был размен телами: взятых у черкесов на наши, оставшиеся в лесу, и, разумеется, было приложено особенное старание добыть тело Бестужева. Но мы ничего не добились, да и сами черкесы не могли различить его тело от прочих, так как они обдирают убитых и даже раненых начисто; а что Бестужев был обобран, в этом нет ни малейшего сомнения, потому что милиционеры, кажется, гурийской милиции нашли у одного убитого черкеса пистолет и полы сюртука Бестужева. Могло быть еще и то, что тело было поругано черкесами, и они имели настолько совести, или, вернее, страху, чтобы не выдавать его в этом виде».[235]

Спустя несколько дней в «Инвалиде» было опубликовано сообщение о награждении Бестужева орденом св. Анны за храбрость.

XIII

Так умер он, и желание его было исполнено: морская волна легла в его изголовье и земля его глаз не засыпала.