Так безумствовал в своем дневнике молодой мечтатель и так на деле безумствовал Бестужев, как бы желая остановить бег времени, удержать насильно свою молодость, молодость, «с которой умирает в человеке все безотчетно-прекрасное в чувствах, в словах, в деле…», как говорил он.

И в самый разгар такой вакханалии чувств и фантазии в голове этого пылкого мечтателя теснились самые грустные мысли о смерти. «Я бы желал отдать последний вздох тому краю, который внимал моему первому крику, – писал наш незнакомец в своем дневнике. – Как все младенцы, я плакал, когда родился. Отравленный напиток – воздух бытия, но в отчизне, по крайней мере, мы вдыхаем отраву без горечи. В отчизне я бы уложил свои кости рядом с прахом отца моего, – и мягче, и легче была б для меня родная земля! Враг не сорвал бы креста с моей могилы; прохожий помолился бы за грешную душу мою по-русски. Если же паду на чужбине, я бы хотел быть схороненным на берегу моря, у подножия гор, глазами на полдень, – я так любил горы, море и солнце! Пускай и по кончине согревает меня взор Божий; пусть веет мне горный ветерок; пусть кипучие волны прибоя напевают и лелеют вечный сон мой»…

«Дайте же мне скорее волну в изголовье; плотнее задерните полог ночи; пусть даже бессмертные звезды, не только смертные очи туда не заглядывают. Пусть не будит меня петух ранним-рано. Хочу спать, долго и крепко, покуда ангел не разбудит меня лобзанием примиренья».[231]

«Теперь посылаю еще «Отрывки из журнала убитого», – писал Бестужев Полевому, – и если вы не будете плакать, их читая, или вы, или я без сердца». Как видим, этот дневник убитого был на самом деле исповедью умиравшего…

XII

В конце февраля 1837 года Бестужев проживал в Тифлисе на пути в Кутаиси. Здесь получил он известие о том, что Россия потеряла Пушкина. Новость эту ему передала une femme charmante… В молчании ночи и в одиночестве яд печали проник в его сердце; он не смыкал глаз всю ночь и утром на рассвете поднялся на гору, в монастырь св. Давида. Там призвал он священника и заказал ему панихиду на могиле Грибоедова, на могиле, попираемой ногами, могиле без камня и без надписи. Он плакал горючими слезами, плакал о друге и о товарище по оружию, плакал над самим собой. Когда священник провозгласил «за убиенных боляр Александра и Александра», он зарыдал до истерики – так грустно звучали для него эти слова, звучали не только воспоминанием, но и предсказанием. «Да, я чувствую, – писал он брату, рассказывая ему об этой панихиде, – что и моя смерть будет насильственна и необычна; она близка: слишком много горячей крови во мне, которая кипит в моих жилах, годы мои не угомонят ее; об одном прошу только, не умереть на одре болезни, ни на дуэли».

Странное впечатление производит все в целом это письмо Бестужева о смерти Пушкина. Неизбежная femme charmante… при этом клятва убить на дуэли Дантеса при первой же встрече с ним и затем сейчас же разговор о тифлисской погоде и, наконец, в конце письма сообщение о том, что 18 февраля у барона Розена был блестящий бал на его серебряную свадьбу, что барон был изумительно приветлив и все шло как нельзя лучше.[232] Все это подтверждает, что в Пушкине Бестужев терял человека, которого уважал, но едва ли любил сильно. Самое любопытное место в письме – это дума о судьбе Грибоедова, Рылеева и Пушкина. «Вот трое погибли и какою смертью!» – и затем сейчас же мысль о собственном близком конце.

А конец был близок.

Назначение в Кутаиси не принесло с собой ожидаемого отдыха от походов. Бестужев был в Кутаиси в апреле 1837 г., но ему тотчас же пришлось ехать обратно на берег Черного моря, так как был он прикомандирован к грузинскому гренадерскому полку, которому предстояло действовать в Абхазии, двинуться к мысу Адлеру и очистить его от неприятеля.

Эта экспедиция в мае 1837 года имела стоянку в Цебельде. Командовал ею сам главнокомандующий барон Розен. Покончив с цебельдинцами, отряд возвратился в Сухуми, где он должен был сесть на суда, чтобы отплыть к мысу Адлеру. Здесь в Сухуми Бестужеву пришлось последний раз взяться за перо. Он перевел с татарского поэму Мирзы Фетх-Али, в которой этот мусульманин, служивший в русском отряде, оплакивал смерть Пушкина.[233] Второй раз тень Пушкина напоминала Бестужеву о близкой смерти.

7 июня, когда эскадра с отрядом барона Розена бросила якорь против мыса Адлера, Александр Александрович обнаружил совсем для него необычную предосторожность: посылая последнее им написанное письмо к матери, он адресовал его брату и просил задержать письмо до следующего известия, чтобы не дать матери напрасного беспокойства. «Ты знаешь, – писал он брату, – что я любил тебя много. Впрочем, это не эпитафия: я не думаю и не надеюсь умереть скоро, но все-таки, на всякий случай, лучше проститься».

Когда эскадра стояла уже в виду мыса Адлера, Бестужев написал – в первый раз в своей жизни – краткое духовное завещание; брату завещал он свои бумаги и деньги, а денщику свое платье.