Читаем Декабристы полностью

И еще есть у нас стихия, драгоценная – это дураки и шуты. С тех пор, как нагую правду выгнали из дворца за бесстыдство, она прикинулась басней и шуткой, спряталась под ослиное седло, захрюкала, запела кукареку, покатилась колесом, заломила набекрень дурацкую шапку и стала ввертывать свои укоры между хохота и ударов хлопушки… Одним словом, шут-простолюдин, приближенный к князю, был что-то вроде народного трибуна в карикатуре (!).

Вот какое богатство представляет наша самобытная жизнь для искусства. В ней, в нашей истории, в произведениях нашего народного творчества так много оригинального, поэтического и красивого! И можно ли исчислить все девственные ключи, которые таятся доселе в кряже русском? Стоит гению топнуть, и они брызнут обильны, искрометны.

И как наглядное доказательство своей мысли Бестужев пересказывает содержание романа Полевого «Клятва при гробе Господнем», останавливаясь подробно на характеристике всех действующих лиц. Критических замечаний в этом разборе мало. Критик отмечает неровности в языке романиста, несовершенство слога, каким написана повесть, но в общем его статья – хвалебный гимн: «Клятва» Полевого – это концерт Бетховена, сыгранный на плохой скрипке.

В данном случае Бестужев, конечно, преувеличил, и его оценка романа Полевого сама по себе достоинства не имеет. В ней при случае высказанные мысли важнее основных. Такие ценные случайные заметки попадаются и на последних страницах его отзыва.

Для своего времени очень тонкими были, например, замечания Бестужева о реализме в искусстве. Писатели – говорил он – иногда выводят самых ничтожных лиц и ведут самые пустые разговоры и оправдываются словами: «Это с природы!» Помилуйте, господа! разве простота – пошлость! Природа! После этого тот, кто хорошо хрюкает поросенком, величайший из виртуозов, и фельдшер, снявший алебастровую маску с Наполеона, первый ваятель! Искусство не рабски передразнивает природу, а создает свое из ее материалов. Дайте нам не условный мир, но избранный мир, т. е. дайте нам типы, а не фотографии, и при том в русском теле, в русском духе…

Такова в ее главнейших мыслях эта замечательная статья. Она была необычайно смела по замыслу. Автор не кривил душой, когда говорил, что он придрался только к случаю, чтобы изложить свои мысли по самым различным предметам. Статья разрослась, как мы видели, в целый краткий очерк всемирной культуры. Бестужев хотел блеснуть своими историческими и литературными знаниями. Он приобрел их, конечно, не из первых рук, но удачно их систематизировал, и благодаря этой историко-литературной панораме, которую цензура не позволила ему, однако, развернуть полностью, статья получилась очень познавательной. Русский читатель открывал для себя массу нового, не говоря уже о том, что автор поддерживал его во все время чтения в очень бодром настроении, в том свежем, романтическом и задорном настроении, которое он так ценил в себе самом. И, действительно, несмотря на цензурные штрихи, статья – как мы могли убедиться – сохранила местами агрессивный публицистический тон, по существу либеральный и просветительский.

Статья была замечена, и семь лет спустя после ее выхода в свет Белинский рекомендовал ее вниманию своих читателей. Отозвавшись с достаточной небрежностью о всей первой части, в которой говорилось о западноевропейских литературных течениях, упрекнув автора также в том, что он не имеет ясного понятия о романтизме, что в его глазах все талантливые писатели – романтики, а романтизм – ключ ко всякой мудрости, решение всего и на земле, и под землей, – Белинский с большой похвалой остановился на «светлых и верных мыслях Марлинского, на тех его страницах, которые сияют и блещут живым, увлекательным красноречием, бриллиантовым языком». К таким страницам он относил все те, на которых автор разбирал русских писателей… и Белинский сделал несколько выписок из статьи, чтобы читатель мог судить, насколько его (Белинского) мысли совпадают с мыслями его предшественника.