Читаем Декабристы полностью

Начинается он с любопытных строк, в которых наш автор определяет свою собственную заслугу перед русским историческим романом. Что редко бывает – он обнаруживает в этой самооценке достойное беспристрастие. «Исторические повести Марлинского, – пишет он, – в которых он сбросил путы книжного языка, заговорил живым русским наречием, служили дверьми в хоромы полного романа». На похвалы своим конкурентам, за исключением лишь Полевого, Бестужев был, однако, не очень щедр. Много комплиментов сказал он Булгарину, но добавил, что Булгарин не постиг духа русского народа, что он изобразил не Русь, а газетную Русь, что он слишком любил романизировать похождения своих героев, что, наконец, в некоторых его романах историческая часть «вовсе чахоточна». Про Загоскина сказано, что в истине мелких характеров и быта Руси он превзошел Булгарина, но во взгляде на исторические события не опередил его, не говоря уже о том, что чужеземная подделка не спряталась у него под игривостью русского языка. Немного похвального сказал Бестужев и о Калашникове и Масальском; и один лишь Лажечников – несмотря на «прыгучий слог» свой и на двойную путаницу завязки – понравился ему горячей игрой своих характеров…

Всех затмил, по мнению Бестужева, один лишь Полевой, который с таким пылким самоотвержением посвятил себя правде и пользе русского просвещения. Полевой начал блестяще, с «Истории русского народа», которая не была «златопернатым рассказом Карамзина», но повествованием пернатым светлыми идеями. Не из толпы, а с выси гор смотрел в ней автор на торжественный ход веков. Это была история, достойная своего века. Барант, Тьерри, Нибур, Савиньи напутствовали автора, и потому-то современность истории Полевого с ее забиячливой походкой возбудила против себя всю нашу, даже не золотую посредственность. Зашипели кислые щи пузырные, и все, которых задевал Полевой своей искренностью, расходились на французских дрожжах. Но Полевой довершил свой исторический подвиг, досказав прерванную им русскую историю в романе «Клятва при гробе Господнем». Это была удачная мысль – воскресить в романе наше прошлое, и мысль, достойная большого патриота.

В самом деле, как мы плохо умеем ценить богатства нашей старины! – восклицает Бестужев. Русь – это нечто самобытное и оригинальное. Чем мы хуже Европы? Разве мы даром прожили века? Русь была отчуждена от Европы, не от человечества, и оно, при подобных европейских обстоятельствах, выражалось подобными же переворотами. За исключением крестовых походов и Реформации, чего у нас не было, что было в Европе? А сверх того, характеры князей и народа долженствовали у нас быть ярче, самобытнее, решительнее, потому что человек на Руси боролся с природой более жестокой, со врагами более ужасными, чем где-либо. Вглядитесь в черты князей наших, сперва исполинские, потом лишь удалые, потом уже коварные, и скажите, чем хуже они героев Вальтер Скотта или Виктора Гюго для романа? У них, как везде, был свой макиавеллизм для силы и для бессилия; были свои ковы и оковы, и яд под ногтем, и нож под полою. У них были свои льстецы – предатели, свои вельможи – дядьки, свои жены – Царь-бабы, свои братья – Каины. Да и черный народ наш (кроме рабов), смерды, людины, крестьяне, местичи, без сомненья, долженствовал быть гораздо смышленее сервов средних веков. Он не составлял части земли: он имел свои сходки, он уходил на войну с князьями, чего не было в Европе. Руссак не был низок, ибо не терпел унижения наравне с вассалами Европы. Ни рвы, ни башни не делили их между собой. Жалобы селянина доступны были боярину, и быт боярина, простой почти столько же, как быт селянина, не давал повода первому презирать последнего, ни последнему ненавидеть первого. Но оставим эти исторические факты – обратимся к миру вымысла, и мы увидим, как богаты были поэзией и смыслом воззрения наших предков на природу. Наши сказочные образы – чем они хуже Пука и Ариэля Шекспира, или Трильба Нодье? Да и что за богатое, оригинальное лицо сам черт наш? Он не Демон, не Ариман, не Шайтан, даже не Мефистофель – он просто бес, без всяких претензий на величие. Он гораздо добрее всех их. Он большой балагур, он отчаянный резвец, и порой бывает проще пошехонца… Как хорошо можно эксплуатировать все эти образы для литературных целей! Казак Луганский показал, как занимательны могут быть эти простые цветки русского остроумия, свитые искусною рукой. Чародей Вельтман, который выкупал русскую старину в романтизме, доказал также, до какой обаятельной прелести может расцвести русская сказка, спрыснутая мыслью, – и, наконец, как много веселья и трезвого ума в таких сказках! Она умела уколоть шуткой и князя, и боярина, и попа… Отличительная черта русского простолюдина в том, что он никогда не был изувером и не смешивал веры со служителями веры; благоговел перед ризой, но не перед рясой, и редкая смешная сказка или песня обходится у нас без попа или чернеца.