Читаем Декабристы полностью

Скоро и Жуковский познакомил нас с последними песнями немецкого вдохновения. Великое поприще для ума и чувства открыто было в соседней с нами Германии. Шиллер усвоил немецкой словесности романтизм Шекспиров. Закипели словесность, история, философия, критика новыми, смелыми, плодородными идеями, объяснившими человечество, раздвинувшими ум человека уже не беглым опытом, но пытливостью воображения. Тогда же блеснул и Гёте, собравший в себе все лучи просвещения Германии, воплотивший, олицетворивший в себе Германию, половина которой витала в пыли феодализма, а другая – в облаках отвлеченностей, Германию, простодушную до смеха и ученую до слез. Все яркое в мире отразилось в творениях Гёте, все, кроме патриотизма, и этим-то всего более осуществил он в себе Германию, которая вынула из человека душу и рассматривала ее отдельно от народной жизни. Но Германия, истощенная умственным усилием ее гениев, впала в дремоту и, воротясь из всемирного облета, уселась за частности, за быт запечный; нарядилась в alte deutsche Tracht, заиграла на гудке сельскую песню, зафилософствовала на старый лад с Гегелем, затянула с Уландом про что-то и нечто, превратилась в лепет засыпающего. Вот в эту-то эпоху и застал ее Жуковский и пересадил ее романтизм в девственную почву словесности. Он пересадил, таким образом, только один цветок ее…

Еще Русь отзывалась грустными напевами Жуковского, когда блеснул Пушкин, резвый, дерзкий Пушкин, почти ровесник своему веку и вполне родной своему народу. Сначала причудливый, как Потемкин, он бросал жемчуг свой в каждого встречного и поперечного; но заплатив дань Лафару и Парни, раскланявшись с Дон Жуаном, Пушкин сбросил долой плащ Байрона и в последних творениях явился горд и самобытен.

Жуковский и Пушкин были истинными двигателями нашей словесности и затаврили своим духом целые табуны подражателей. Они при жизни своей увлекли в свою колею тысячи, но увлекли нечаянно. Тьма бездарных и полударных крадунов певца Минваны сделались вялыми певцами увялой души, утомительными певцами томности, близорукими певцами дали. И потом, собачий вой их баллад, страшных одной нелепостью; их бесы, пахнущие кренделями, а не серой; их разбойники, взятые напрокат у Нодье, надоели всем и всякому не хуже нынешней гомеопатической и холерной полемики. С другой стороны, гяуризм и донжуанизм, выкраденный из карманов Пушкина, размененный на полушки, разбитый в дробь, полетел из всех рук. Житья не стало от толстощекой безнадежности, от самоубийств шампанскими пробками, от злодеев с биноклями, в перчатках glacés; не стало житья от похмельных студентов, воспевающих сальных гетер Фонарного переулка. Но как бы то ни было, мы перестали играть в жмурки с мраморными статуями, и роковое слово «романтизм» было, наконец, произнесено.

И закипел бой классиков с романтиками. Должно, однако, признаться, что этот бой был очень смешон. Старики не постигали древних, молодежь толковала о новых писателях понаслышке. Одни задыхались под ржавыми латами, другие не умели владеть своим духовым ружьем. Но все-таки фарфоровый Голиаф должен был брякнуться оземь.

Романтизм победил, идеализм победил, и где ж было воевать пудре с порохом? Но не будем самолюбивы. Ни наши силы, ни наши познания не были виной такой победе – далеко нет! Нас выручило время. Мы не приняли романтизма, но он взял нас с боя, завоевал нас, как татары, про которых никто не знал, не ведал, откуда взялись они. Романтизм скитается между нами, как Вечный Жид; он уже строит свои фантастические замки, – а мы все спорим, существует ли он на свете, и, вероятно, не ранее поверим, что он получил русское гражданство и княжество, как прочитав это в «Гамбургском корреспонденте». В наш век поэт не может не быть романтиком…

На этом категорическом утверждении Бестужев заканчивает введение своей критической статьи, чтобы перейти к обзору русских исторических романов и, в частности, к разбору романа Полевого.

Как видим, и применительно к русской литературе слово «романтизм» сохранило свое широкое значение. Оно совпало с понятием всего живого, оригинального, сильного в литературе. Романтики – это те, кто оттеснил стариков-подражателей; им принадлежит будущее; но кто они как художники, каковы их приемы мастерства, какое миросозерцание отделяет их от тех, кто не романтики, – об этом Бестужев не говорит; для него романтизм есть только литературный боевой клич молодежи, сильно чувствующей и бурно думающей, и эта молодость души и ума и кажется ему эквивалентом любой эстетической теории.

Обзор исторических русских романов, данный Бестужевым в последней части его критического очерка, – обзор беглый, но также не лишенный оригинальных мыслей.