Читаем Дед Аполлонский полностью

Наутро я пошла в школу во всем зимнем, хотя весна. Все наши уже давно ходили в легком, и только мне все не разрешали. А мне хотелось. У меня пальто было на вырост, поэтому я все время талию затягивала, чтобы было не так толсто, и еще для красоты. А Димка Зеленкин обогнал меня, шелестя легкой курточкой, и крикнул:

– Тебе не холодно, толстая?

А я крикнула:

– На себя посмотри!

И он сказал мне еще:

– Тебе, толстая, сегодня будет!

Когда он зашел за угол, я затянула пояс потуже, и мне стало очень грустно, как старикам на лавочке без спинки. Я когда на улице задумываюсь над чем-то, начинаю слегка воротник на пальто покусывать. Он у меня поэтому зимой весь в маленьких сосульках. Я остановилась посмотреть на строителей и стала думать, а тут мимо одна бабка шла из нашего двора, прямо не шла, а ковыляла. Она как увидела меня, так говорит:

– Ты что встала на дороге?

Тогда я подумала, что уж она-то точно не воевала, а если бы мы с Зойкой пришли к ней, то она бы обязательно наврала.

У Людмилки на столе в банке стояли три гвоздики.

Мы как раз по зоологии проходили устройство комара, и вдруг дверь открылась, и вошел дед Аполлонский, как я – во всем зимнем, только с клюкой. Людмилка тут же говорит:

– Ребята, чей дедушка пришел?

А я говорю, чтобы она его не выгнала:

– Он ничей! Это ветеран! Мы нашли его с Зоей Галкиной, как вы сказали.

– Дети, встаньте! – крикнула Людмилка. – Здравствуйте, товарищ ветеран!

А я подумала: «Это еще что! Сейчас он ордена покажет!»

– Уважаемый… а… э… – сказала Людмилка.

– Борис Анастасьевич, – сказал дед Аполлонский.

– Да! Борис Анастасьевич! – продолжала Людмилка. – В нашей школе впервые организован поисковый отряд. Подойдите к доске. Пусть дети на вас посмотрят.

Дед Аполлонский стал снимать свое пальто с каракулем, а под пальто у него что-то звенело. Все стали вслушиваться, но мы-то с Зойкой знали, что звенят ордена.

Дед вышел к доске, весь блестящий от орденов, и стал смотреть по сторонам, отыскивая нас. Мы ему закивали.

– Мы ищем всех ветеранов микрорайона, – сказала Людмилка. – Вы первый, кого мы отыскали. Мы будем помогать найденным ветеранам, и вы, Борис Анастасьевич, будете первым, кому мы поможем. А сейчас расскажите ребятам, как вы воевали… Тихо, дети! Все смотрим на ветерана!

И мы все уставились на Аполлонского.

– Я воевал на войне… – начал он. – Я очень давно воевал на войне. Вот мои ордена… – но тут он стал кашлять.

Всем было видно сквозь его толстые очки, что у него глаза покраснели. Все наши стали шептаться, потому что дед долго кашлял. Он увидел, что мы шепчемся, что он нам уже неинтересен, он заволновался и попытался забить кашель словами. Людмилка крикнула нам:

– Тихо, дети! Сейчас же слушайте Бориса Анастасьевича!

Тогда мы замолчали все и стали слушать, как он кашляет. И Людмилка крикнула нам снова; она кричала, потому что из-за деда ничего не было слышно:

– Зоя Галкина! Выйди к доске и поприветствуй Бориса Анастасьевича! – достала из банки три бурые гвоздики. У нас так всегда было, чуть встречать кого или ругать на пионерском собрании, так Зойке говорили готовить речь. А ругали на пионерском собрании всегда меня. Зойка стояла у доски между дедом Аполлонским и таблицей комара.

– Дорогой Борис Анастасьевич! Поисковый отряд пятого «Б» класса от всей души благодарит вас за ваше участие в войне и дарит вам эти цветы, – говорила Зойка, и оранжевым вспыхивал ее галстук.

Дед волновался, кричал сквозь кашель про войну и протягивал руки к мокрым гвоздикам.

Мы с Зойкой пошли домой. Она завернула за детский сад, ей так ближе, а я пошла как обычно. А мне навстречу вышли Димка Зеленкин, Дроздик и Сережка Шадрин. Пацаны все ниже меня были на голову, но я их все равно боялась.

Димка Зеленкин говорит:

– Мы, длинная, тебя ждем. Домой идешь?

– Домой, – говорю.

– К бабке? – спрашивает Дроздик.

– Не твое дело, – отвечаю.

А Дроздик мне:

– Твоя бабка темная. Мы видели, как ты с ней в церковь ходишь.

– Не хожу, – говорю.

А Димка Зеленкин мне:

– Ладно врать, толстая, все знают, что ты крест на шее носишь.

– Не ношу, – говорю, – вы сами носите, а на меня говорите!

– Ты, толстая, завралась совсем. Мы на физкультуре в вашу раздевалку подглядывали, мы все видели, как ты в сторонку отходила и крест в носок прятала.

– Врете вы все, – говорю, – не было такого. И никакая я вам не толстая. У меня, между прочим, имя есть!

Я очень хотела пойти домой, но они не пускали. Особенно Зеленкин с Дроздиком, а Шадрин Сережка все больше молчал и отводил глаза в сторону. Просто я один раз видела их с матерью в церкви. Он стоял впереди меня, я смотрела на его затылок и тоненькую шейку, и я ему ничего не сказала, но он знал, что я его увидела, и знал, где мы находимся.

Они мне много еще чего сказали, только я не буду про это рассказывать.

Я пришла и сказала бабке:

– Ты темная…

А она посмотрела на меня удивленно и говорит:

– Иди ешь. Мать из Москвы звонила, а тебя не было. Будет вечером звонить.

У нас была картошка вареная с маслом и с состриженным луком.

Я спросила:

– Мы летом уедем?

– Уедем, – сказала бабушка.

Я спросила:

– Навсегда?

Но она мне не ответила.