Екатерина Садур

Дед Аполлонский

Когда мы выходили во двор, дед Аполлонский почти всегда сидел с другими стариками, если, конечно, не зима. Зимой-то они не очень все выходили. Только по теплым дням. Я этого деда сразу заметила: он был особенный среди других стариков. Он был самый старый и всегда отвечал невпопад. Его все звали дед Тимкин, и только мы – Аполлонский. Его хотелось называть каким-то громким словом, значительным, чтобы сразу запоминалось среди других слов. Дед Аполлонский – и все.

Нам в школе сказали, что со знакомыми надо всегда здороваться, особенно со взрослыми и старыми, потому что так вежливо. И я здоровалась с ним за руку, ну и с другими стариками тоже, чтобы никому не было обидно… Я его еще издалека увижу, так иду, вытираю ладонь о платье или варежку снимаю, если зима. Дед Аполлонский первый протягивал мне свою руку в рыжих веснушках, и я протягивала мою руку тоже, и так мы долго трясли руками; у деда ладонь была легкая, как из желтого картона, я думала, он усох от старости, а рядом старики молча ждали своей очереди.

А у меня была подружка – Зойка Галкина, она тоже говорила, что дед, конечно же, заметный; так она подбегала и еще издали кричала: «Здрасте, дедушка!», и все деды ей кивали в ответ и протягивали руки – поздороваться. Мы с ним здоровались часто, несколько раз в день. Мы сначала поиграем чуть-чуть, потом я Зойке говорю: «Пойдем к деду», и мы идем. Старики сидели на такой лавке неудобной, без спинки. Там еще большие ребята часто выжигали. Я как-то подошла к ним, смотрю: они сидят, держат стекло выпуклое, это Кости Зеленкина было – у нас его брат в классе учится, – так этот Костя Зеленкин говорил, что надо поймать этим стеклом солнце, и если долго держать, то всю лавку можно сжечь, а если чуть-чуть, то можно писать всякое…

Старики сидели на этой лавке, им было тяжело сидеть, у них были мятые пальто с кудрявым мехом, каракуль называется. Они курили много папирос, а дед Аполлонский кашлял от дыма, но все равно не уходил, он хотел со всеми. Они говорили про болезни и про пенсию, потому что им было тоскливо от их старости. Они ждали, когда мы бросимся к ним крикнуть: «Здрасте, дедушка!», потому что, кроме нас, никто не подходил, правда, еще баба Лена подходила, но она не считалась, она тоже была старая. Они нас ждали, я знаю.

Я тогда с бабушкой жила, просто мама была в другом городе, но она часто звонила, почти каждый день. А бабушка мне запрещала грызть ногти, она говорила, что так некультурно. Я даже этого не замечала, поэтому бабушка сказала Людмилке, нашей классной: «Следите, чтобы Олечка не грызла ногти», а Людмилка говорит: «Хорошо! Если я замечу, то буду бить ее линейкой по рукам». Но бабушка сказала: «Не надо!»

Она еще часто болела. Она мне говорила тогда, чтобы я звонила по «ноль три» в «Скорую помощь» и говорила им, что у нее давление. Я всегда ревела, но я не хотела, чтобы бабушка видела, чтобы ее не расстраивать, поэтому пряталась в коридоре. Потом приезжали врачи с железным чемоданчиком, вешали шубы в шкаф и шли в комнату – делать уколы. Я тогда ревела в их шубы, прямо в мех, чтобы не было слышно. А однажды одна медсестра вышла из комнаты – вымыть руки, – увидела меня и говорит: «Девочка, не плачь в шубы и не грызи ногти!» Они всегда мерили давление бабушке таким специальным черным ремнем, обматывали вокруг ее толстой руки, накачивали воздух и слушали, когда щелкнет. Когда щелкнет, такое и давление. Еще они оставляли ампулы от лекарства на блюдце. Я их всегда Зойке показывала, а она просила подарить. А я говорила: «Не могу! Они не мои, они бабушкины!»

Меня бабушка рано всегда будила, чуть раньше, чем будят других детей. Они еще, наверное, все спали, когда она меня поднимала. Она не боялась, что я опоздаю в школу. Это было для другого…

Еще темно, мы даже свет в коридоре включали, как вечером, я даже еще не умывалась – такое раннее утро. Бабушка на кухню шла готовить, а я в ее комнату. Она всегда мне ставила иконку на стул, а днем прятала в шкаф, чтобы никто не увидел. Она еще подушку от дивана мне клала, чтобы мягко было стоять. Я войду – а на столе в блюдце ампулы от лекарств в белой корке. Это они за ночь засохли. Я сразу вспомню ночь, начинаю грызть ногти – бабушка все равно не видит – и говорю: «Боже! Сделай так, чтобы у бабушки не поднималось давление! Сделай так, чтобы мама позвонила из Москвы! И чтоб Зойка Галкина не заметила мой крестик на физкультуре и не рассказала бы Людмилке!»

А дальше я читала по книжке, правда, я давно уже знала на память. Эту книжку бабушке подарила в церкви одна специальная женщина Лена. Бабушка как-то пришла, а она к ней подходит и дает книжку молитв и два яблока. Бабушка говорит на яблоки: «Нет-нет-нет! Что вы, что вы!» Но та упросила взять. Тогда бабушка взяла для меня, потому что у нас в городе очень плохо с фруктами.