Читаем Датабиография полностью

⁽³⁾ Я всегда верил, что доживу до старости, и всегда поступал, отталкиваясь больше от этого, чем от предчувствия, что умру молодым (при этом ничуть не помышляя о страховании жизни, о пенсии). Может быть, я ошибаюсь. Наперед этого узнать не дано. Но что все-таки предпочтительнее: поступать так, будто доживешь до старости, и умереть молодым, – или же поступать так, будто умрешь молодым, и дожить до преклонных лет?

⁽⁴⁾ Мне шестнадцать, я подхожу к отцу – он в это время подрезает кусты в саду – и задаю ему экзистенциальный вопрос, которым одержим: есть ли в жизни смысл, если все равно когда-нибудь умрешь. Он, преспокойно продолжая подстригать кустики, советует мне не заморачиваться этим – придет день, и мне все станет понятно.

Спустя тридцать лет он делится со мной мыслью, которая теперь мучает его самого: нет, не его собственная смерть уничтожит все, что строится, не она сведет к нулю ценность всего окружающего, – а то, что придет день, когда на Земле угаснет вообще всякая жизнь. И зачем тогда сейчас создавать что-либо (сад, предприятие, коллекционировать солонки или произведения искусства)?

⁽⁵⁾ Фараоны все предусмотрели для своего вечного покоя, они оборудовали свои гробницы предметами, которые могли бы прекрасно послужить им и дальше (мебель, украшения, пища, инструменты, лодки), у строивших гробницы мастеров не было права появляться на восточном берегу Нила, чтобы никакие секреты не оказались разглашенными, планы этих гробниц знал только глава мастеров. От всего-то они подстраховались, кроме расхитителей и археологов, явившихся спустя тысячелетия, ибо кому дано предугадать, что произойдет через три тысячи лет?

Что, если фараоны, чьи гробницы потревожили, а вещи выставили в музее, – а вдруг они реально лишились всего этого в потустороннем мире, в действительности верно представляя себе вечность, имея основания для такой своей прозорливости. И теперь вот навсегда утратили кров, украшения, средства передвижения, а без всего этого вечность уже не такая комфортная штука.

⁽⁶⁾ В заигрывании с мыслью свести счеты с жизнью, пока ты молод, есть нечто шекспировское, трагическая энергетика, в дальнейшем, несомненно, ослабевающая. Черный романтизм осознания обыденности неотвратимого, который отрешает от жизни, едва успевшей начаться; но это бывает именно так, с чувством безысходности, тем более когда я размышляю об этом всего-то в двадцать, петляя по ночной дороге, от включенной зловещей музыки чувство неизбывной печали сгущается еще сильней, к тому же машина вполне подходит для того, чтобы свести счеты с жизнью.

Но вдруг меня настигает мысль, что следовало бы подготовить такой поступок, написать письма, объяснить, не оставлять близких без разгадки, так не поступают. Тут же, сразу, нужно обдумать: что написать, как аргументировать (какие указать причины, в чем именно заключается неотвратимость, и постараться, чтобы не упрекнули потом в недостатке воображения); все становится более трудоемким, требующим разработки: это больше уже не чувство, терзающее нутро, а умозаключение, вереница этапов, в которой уже нет решительно ничего шекспировского. Тогда я мысленно переключаюсь на другое, продолжая вести машину, и меняю волну на радио, подыскивая не такую свинцово-тяжелую музыку.

⁽⁷⁾ Мне сорок один год, я живу прямо в лесу, фотографирую лежащие деревья, поваленные бурей, ветром, сраженные болезнью, временем, воображая, что они покончили с собой. Серия называется «Деревья-самоубийцы», под каждым снимком причина такого поступка (тоска, меланхолия, депрессия). Как будто они, едва ощутив прилетевший только на разведку ветерок, тут же себе пообещали: вот налетит буря, так уж я сопротивляться не стану.

⁽⁸⁾ Думаю над вопросом: а случись мне лечь в больницу из-за длительной болезни, где это может быть: в стране, где я живу (и где живет созданная мною семья), или в стране, где я родился (в родных местах, где живет семья, в которой я вырос)? А если бы мои родители уже не жили там, условия задачки стали бы иными? Долгие отношения «родители – дети», построенные на принципах заботы и защиты, – усиливаются ли они во время болезни, то есть речь о мысли, что ваши папа с мамой обязаны прибежать первыми, случись вам захворать, раз уж они опекали вас с самого начала вашей жизни? И если да, то до какого возраста это может продолжаться: всегда или же до того дня, когда ваши родители, видимо, будут уже не в состоянии утешать и ободрять вас (поскольку утратили силы или наступил момент, когда пришел ваш черед утешать и ободрять, быть рядом, ради ваших детей, ради вас самого, ради родителей)?

⁽⁹⁾ Больницы, в которой я появился на свет, больше нет, теперь это многоквартирный дом. Пожелай я и в самом деле умереть в той же палате, где родился, поставь это своей целью, мне пришлось бы выкупить целый этаж и переоборудовать ту самую комнату. Маловероятно, что я этого захотел бы, но кто может знать наперед, что может показаться истинно важным по мере того, как вы стареете.