⁽⁵⁾ Мне четырнадцать лет; в дневнике в конце учебного года в графе «Поведение» замечание:

Слишком развязен с окружающими.

⁽⁶⁾ Мои дедушка с бабушкой (по линии отца) только два раза за всю совместную жизнь устраивали званые ужины – поскольку им казалось опасным наблюдать, как ослабляются узы, связывающие пару. И наоборот – однажды я встретил кое-кого, кто сказал мне, что у него шестьдесят очень близких друзей, впору сформировать из них личную гвардию на случай трудной жизненной ситуации. Два званых ужина – это слишком. Шестьдесят друзей – тоже слишком.

13

Писательство

⁽¹⁾ Когда мне было восемнадцать, я писал непонятные тексты, набор слов, никто не мог найти в них ни малейшего смысла, если не сказать – просто незавершенные обрывки. Я набрал эти тексты на компьютере, скрепил несколько страниц. Прошу друга прочесть их – и вот он возвращает мне текст с припиской в конце:

Ты делаешь успехи, Шарло, это почти читабельно!

⁽²⁾ Я пишу, чтобы хорошенько переварить окружающий мир, или по крайней мере так я сказал самому себе, когда опубликовали мой первый роман. Я говорил то же самое всем, придерживаюсь этого же, так продолжается и по сей день. Работа по поглощению, перевариванию, фильтрации и извержению; как и вообще все в этой жизни.

⁽³⁾ В моем первом романе, «Маршрут по кругу», героем руководит нечто вроде животного страха, смеси робости с возбуждением, которые заставляют его высовываться, действовать, это поиск большего, нежели то, что он определяет как данность. В те времена, когда я еще не занимался писательством, я снимал на «полароид» всех, кто заходил ко мне домой, и просил написать сверху девиз или главное правило жизни. Моя мать на двух своих фотографиях, сделанных в разные годы, написала одну и ту же фразу: Ты способен на большее, чем ты есть (Лодевик ван Грутхусе[12]).

В том же романе персонаж занимает пустующий кабинет с номером 144 в компании, куда его никто не принимал. Спустя много лет после написания я нашел полотенце, выданное мне еще в пансионе. На нем была нашита этикетка с номером ученика – его мне присвоили там, и все три года, пока я там учился, я ходил с этим номером: 144. Работа по перевариванию в писательстве большей частью проходит бессознательно.

⁽⁴⁾ Чем больше людям лет, тем больше они читают эссе и рассказы, а не романы. Возможно, потому, что горизонт ужимается, сужая пространство для проецирования этих историй на себя? Потому что уже и так напроецировались (использовав свою квоту на воображаемые жизни)? Или потому, что наступает момент, когда мы становимся требовательнее к выдумкам или больше не ищем в них того самого утешения? Или потому, что нет ничего лучше реальности, ничего лучше, чем погрузиться в нее обеими ногами?

Задаюсь вопросом, может ли такая эволюция произойти и с тем, что пишу сам.

⁽⁵⁾ По мнению испанского писателя Хавьера Серкаса, роман – жанр не отвечающий, а вопрошающий:

Написание романа состоит в том, чтобы поставить перед самим собой сложный вопрос и сформулировать его самым сложным способом, каким только можешь, а не для того, чтобы ответить на него или ясно и недвусмысленно намекнуть на способ ответа; написание романа состоит в том, чтобы погрузиться в загадку, дабы придать ей неразрешимость, а не разгадать (если только придать ей неразрешимость не означает именно этого – единственного – способа разгадать ее). Эта загадка есть слепое пятно, и лучшее, что могут сказать романы, исходит именно из этого пятна: через избыточное безмолвие смысла, через воображаемую слепоту, эту светящуюся тьму, эту неясность, не имеющую конца. Это слепое пятно и есть то, кем мы являемся.

В этом смысле мне в принципе очень нравится заниматься писательством (но не наукой).