Читаем Дань кровью полностью

Богомил всхлипнул и на мгновение замолк. Воспользовавшись паузой, Милко решился впервые во время этого разговора подать голос.

— А ты что, старик, продал кого в рабство?

— Жизнь, проклятая ведьма, заставила. Я ведь к вам как попал-то. Иду из Дубровника в свою родную Боснию вот… — порывшись в своей суме, он вытащил оттуда несколько серебряных монет, — вот с этим добром, горело бы оно трижды ярким пламенем. Нечем жить стало. Вот и продал свою единственную дочь-любушку, Хвалицу мою родную, на невольничьем рынке, как Иуда Христа. Да только даже не за тридцать сребреников, а всего за десять перперов, — он бросил их на стол и заплакал.

— Как? Ты продал в рабство собственную дочь? — В изумлении Милко даже привстал.

— А что оставалось делать? — сердито огрызнулся богомил. — Жрать-то хочется. Или сразу обоим с голоду помирать, или, пусть не досыта, но все же есть порознь. Дочка и сама меня об этом просила. Вдвоем ведь мы с ней жили. Матушка наша давно от лихоманки померла, а мы тогда выжили, да вот с тех пор и маемся. Ни кола у нас нет, ни двора. Одно время братья наши, общинники, спасибо им сердечное, содержали меня с дочкой. Но не век же на их благоденствии сидеть. Вот и тронулись мы с Хвалицей в путь…

— А сколько лет, старик, твоей Хвалице? — неожиданно для себя спросил Милко.

— Семнадцать стукнет скоро.

— А она красивая?

Старик бросил лукавый оценивающий взгляд на юношу.

— Отродясь таких лепых не видывал.

— Чего ж ты тогда ее замуж не выдал? Уж при муже небось лучше, чем в рабынях.

— А кто ее возьмет, нищую-то?

— Ну и что ты собираешься дальше делать? — спросил дед Йован.

— Вернусь в Боснию, покажусь на глаза деду… по вашему, значит, епископу… Может, он и найдет для меня какую работу, а там накоплю, назло дьяволу, денег и выкуплю свою Хвалицу.

Тут послышался резкий собачий лай и чьи-то крики.

— Недобро как-то лает Караман, — вздрогнул дед Йован. — Уж не сам ли дьявол явился, услышав сии речи.

— Насмехаешься над несчастным? — обиделся богомил. — Грех!

— Я посмотрю, дедушка. — Милко подошел к сундуку и, наспех надев козий тулуп, вышел из дому.

Здесь богомил и раскрыл загадку своих недобрых взглядов, которые он бросал на шкуры. Уже в то время были люди, встававшие на защиту животных — на этом, в частности, строилась идеология богомильства.

— И сколько же это ты живности изничтожил, старик?

— Ты о тулупах? — удивился дед Йован. — Какая же это живность. Козы, овцы…

— Самая что ни на есть настоящая живность. Это же великий грех: для ублажения своей плоти умерщвлять другие живые существа.

— А ты что, прикажешь нам, как неразумным зайцам, одною капустой и морковью питаться?

— Не такие уж они и неразумные, коль раскусили корысть капусты с морковью.

— И ты серьезно никогда не вкушал звериной плоти? — недоверчиво посмотрел дед Йован на своего гостя.

— И нисколько об этом не сожалею.

Дед Йован удивленно покачал головой, встал, подошел к окну, приоткрыл его и выглянул на улицу.

— Метель какая! Не поймешь — день сейчас, иль уж мрак его одолел.

Он закрыл окно, повернулся и пошел к богомилу, внимательно оглядывая его, словно некую диковинку.

— Что ж вы за люди такие, богомилы?

Зародившееся в X веке в Болгарии еретическое религиозное течение богомильство в конце XIV века уже изживало себя. Богомилов все это время преследовали, изгоняли, а то и сжигали на кострах. Причиной всему были их серьезные отступления от догматов общепризнанной церкви: богомилы проповедовали идею о двух творцах — Боге, созидателе духовного мира, и дьяволе, созидателе мира материального; они не признавали креста, крещения и икон; у них не было ни ряс, ни церквей, ни тайны исповеди — грешник исповедовался перед всей общиной и вся община сообща отпускала ему грехи; не было у богомилов и церковной иерархии — все члены богомильской общины были равны между собой, а во главе ее, как первый среди равных, стоял дед… За все эти богохульства и были гонимы богомилы, которые к XIV веку остались разве что на небольшой территории Боснийской бановины, зажатой с двух сторон католической Венгрией и православной Сербией. И не просто остались. В Боснии богомильство (неофициально, конечно, поскольку и само богомильство не было официальной религией) считалось чуть ли не государственным вероисповеданием, поддерживаемым самим баном. И все потому, что богомильский дед, в отличие от католических и православных церковников, никогда не претендовал и не посягал на мирскую королевскую власть…

Снова послышался, на этот раз уже радостный, собачий лай. Через некоторое время появился и Милко, неся на плече кого-то завернутого в тулуп и платки. На удивленный молчаливый вопрос деда Йована, Милко, положив свою ношу на сундук, возбужденно замахал руками: