Читаем Далекое море полностью

«Ни одно заявление не способно сформулировать всего, что можно сказать. Никакая молитва не выразит в полной мере нашу веру. Любая исповедь несовершенна. Никакая пастырская забота не приведет к полному единению с прихожанами. Никакая деятельность не сумеет довести миссию церкви до совершенства. Ни одна цель не может охватить всего.

Прошу вас, не оскверняйте свои руки несправедливостью, убийствами и истязаниями! Я люблю вас!»

Процитировав слова убитого священника, он продолжил:

Церковь не встала на защиту Ромеро. Епископы, забывшие свою былую нищету и принявшие сторону богатых, еще и донесли в Ватикан на Ромеро, обвинив его в симпатиях к коммунизму. Просыпаясь по утрам, он видел, что улицы усеяны трупами людей с пустыми глазницами и ободранной кожей после ночных пыток. Подобная смерть грозила и ему, но он не отступил.

И я подумал: быть священником – значит быть готовым к тому, что тебя вот так оклевещут и убьют, а еще – быть готовым умереть за других. Кроме этого, я подумал вот о чем: корейская церковь больше не бедна, корейские священники далеки от нищеты, но смогу ли я бедствовать в одиночестве? Смогу ли я вступить на этот путь, прекрасно зная о предстоящей смерти в случае, если в одиночку выйду на защиту бедных? Смогу ли я стать таким священником? В прошлом году студенты в Пусане и Масане падали на землю, пронзенные штыковыми винтовками. Их хватали, пытали и запирали в тюрьмах. Смог бы и я, даже под угрозой истязаний и смерти вместе с ними от штыков, жить как Ромеро и умереть как Ромеро?

Она помнила то письмо еще и потому, что это был первый и последний раз, когда он подобным образом излил свои душевные терзания ей, можно сказать, совсем еще юной девушке. В ту ночь она помолилась. И, насколько позволяет память, это была отчаянная молитва от всего сердца.

«Боже, я уступлю. Прошу, позволь этому человеку стать священником, как он задумывал. Но есть условие! Не допусти, чтобы он был убит, как архиепископ Ромеро. Пожалуйста, помоги ему стать хорошим священником, который сможет остаться в живых, даже заступаясь за нуждающихся. Я благодарю Тебя и верю, что все исполнится, если на то будет Твоя воля. Как и у Рильке, лишь Ты и я будем знать об этой молитве, и для Тебя, Господи, не укроется этот крик моей души».

А потом наступил май. Отца забрали и выпустили приказ о временном закрытии высших учебных заведений. Ему пришлось покинуть общежитие семинарии и вернуться в наш католический храм. Позже пронеслись слухи, что он, семинарист, пропускает мессу и увлекается спиртным.

Моя мать день за днем тщетно оббивала пороги следственного отдела безопасности в Намён-доне, но каждый раз возвращалась ни с чем, сетуя, что адвокат всячески пытается помочь, но все без толку.

Дома мать не отходила от телефона и, вцепившись в трубку, то и дело срывалась на крик:

– Разве ж так можно? Неужто позабыли, что для вас сделал мой муж, профессор Ли? Когда в Германии у вас были проблемы с визой, вы ведь сразу к нам прибежали… И между прочим, целый месяц тогда у нас дома жили, и мы вас как родного привечали. Неужели совсем забыли, как старался профессор Ли посодействовать вашему делу?

После того как отца забрали, прежде без устали дребезжавший телефон смолк.

– Вот видишь, Михо, заруби себе на носу: люди – такие. Когда у других беда, трусливо поджимают хвосты и уносят ноги, будто и не знались никогда. Твой отец ради них в лепешку разбивался, а они…