Теперь она летела в Россию. Будь ее воля, она бы дотянула на этом планере даже до Тобола (ну разве что по дороге пришлось бы три-четыре раза включить двигатель, чтобы набрать высоту), но цель полета совсем другая: замерзшее озеро Ильмень. И то, что ей, внучке русского генерала и графа, и, следовательно, графине Худяковой, приходится вот так, тайком, как контрабандистке, бросать свою машину с высоты 3500 метров вниз, почти к морским волнам, и, словно по-пластунски, тенью скользнуть над советской границей, ни в коем случае не поднимаясь выше чем на 200 метров над землей, чтобы не попал самолет в зону советских радаров, – этот воровской способ возвращения на свою законную родину злил сейчас Лану больше всего. Все было высчитано на случай неудачи, все до мелочей. Если ее запеленгуют или арестуют при посадке – у нее в кабине никаких советских карт, а навигационные приборы и двигатель можно вывести из строя простым нажатием кнопки под правой ногой. Сгорят предохранители, вспыхнет электропроводка, и все будет выглядеть натурально – чемпионка Европы по планерному спорту совершила вынужденную посадку и просит советские власти и лично Алексея Палова помочь ей починить машину. Куда сложней обратный путь, с двумя пассажирами на борту. Тут уж ничего не разыграешь, тут нужно будет выскочить с советской территории во что бы то ни стало! Но нет, не должно быть никаких просчетов! Ни в коем случае! Даже если ее запеленгуют на обратном пути, они же не будут сразу стрелять, они вышлют самолеты-перехватчики и попытаются заставить Лану сесть на их территории. Но уж тут она покажет советским летчикам, что такое высший пилотаж! Что-что, а кой-какие воздушные фокусы она знает…

И все-таки, несмотря на весь ее опыт и чисто наследственную графскую храбрость (семейная легенда упрямо твердит, что ее дед успел перед расстрелом плюнуть в лицо тому красному солдатскому комиссару, и даже сохранили фамилию этого комиссара – не то Незначный, не то Ничтожный), Лана, подлетая к советскому побережью Балтийского моря, волновалась так, как ни на одной сверхсложной воздушной киносъемке. Руки держали штурвал, глаза держали стрелку высотомера и экранчик инфракрасной аппаратуры для ночной ориентации, но мысли…

Чтобы отвлечься от этого напряжения, Лана включила радиоприемник. Накануне «женского дня» – Восьмого марта советские радиостанции передавали песенки, посвященные женщинам. Но Лана ничего не знала об этом советском празднике. Прогнав автонаводку радиоприемника по волнам советского эфира, она с удивлением обнаружила, что та Россия, которая виделась ей из далекого Парижа сурово-замороженной коммунистической тюрьмой или казармой, – эта Россия – поет! И не какие-нибудь марши и большевистские гимны, а разбитные эстрадные песенки.

Или:

Лана замерла. «Вдоль по Питерской» – это же дореволюционная песня, это же песня, которую ей пела в детстве ее бабушка! Значит, и эти песни, не стесняясь, присвоили убийцы ее деда!

Почти до отказа отжав от себя штурвал, Лана выстелила самолет у кромки побережья Рижского залива, и в темной, метельной ночи ее спортивный одномоторный самолет-планер бесшумной птицей проскользнул над советской границей, а затем в полутора километрах от этой границы Лана опять поймала сильный порыв встречного ветра и подняла свой падающий самолетик в этом воздушном потоке. Старая дореволюционная русская песня «Вдоль по Питерской» звучала в ее кабине, и Лана даже покачала машину в такт этой песне. Она летела над своей родиной, над Россией.

18

За несколько часов до этого события, в 9.00 вечера, серый «мерседес» подкатил к подъезду студенческого общежития театрального института на Трифоновской улице. За рулем сидел Илья Андронов, а Ставинский был на заднем сиденье, в глубине темной кабины. Рядом у заснеженного подъезда стояли еще две черные «Волги», новенький «фольксваген» и «Лада».

– Прямо как на дипломатическом приеме, – усмехнулся Илья Андронов Ставинскому.