Текст этого интервью (или, скорее, речи), который все граждане Мингера знают едва ли не наизусть, являет собой бесконечно поэтичное выражение духа мингерского патриотизма и Мингерской революции, идущее от самого сердца. Но что самое удивительное, родился этот текст именно в тот тяжелый день, сразу после похорон жены Командующего. Высказывалось предположение, что окончательный вариант речи отшлифовал Мазхар-эфенди вкупе с несколькими литераторами.

Авторы стихотворений, занявших первые несколько мест на конкурсе текстов государственного гимна (его итоги будут подведены через полгода), взяли на вооружение некоторые мысли, высказанные Командующим в этой основополагающей речи. Есть в ней и любопытные размышления о том, что слова «вода», «Бог» и «я» в мингерском языке схожи по звучанию и это рождает таинственные взаимосвязи между понятиями, которые они выражают.

Через семь лет Александрос Сацос напишет картину, знакомую мингерцам не менее хорошо, чем эта исполненная поэзии речь. На картине изображен Командующий в момент похорон Зейнеп; он стоит в полном одиночестве (лишь вдалеке видно несколько ворон) и читает молитву. Великий художник с необыкновенным мастерством показывает зрителю противоречивые чувства, обуревающие Камиля-пашу. Командующий скорбно смотрит на свежую могилу беременной жены – и в то же время перед нами герой, который сознает, что во имя счастливого будущего своего государства он должен быть сильным, твердым и спокойным, и напрягает для этого всю свою волю. Картина выдержана в туманно-желтых тонах, создающих тревожную атмосферу. Драматизм усилен изображением синеватого дыма от городских пожаров и огневой ямы. Но самое сильное впечатление производят горы на заднем плане, их острые пики и зеленые долины, которые порождают у зрителя ощущение причастности к происходящему. Ведь это его Родина!

Глава 64

Правители нового мингерского государства были увлечены высокими материями: организацией обучения на мингерском языке в начальных школах, мингерской историей, именами и сказками. Такое впечатление, что они с головой ушли в интересующие их дела, не оставив времени на то, чтобы разобраться в происходящем на улицах города. Этому способствовала и нехватка чиновников, тайных агентов и солдат, готовых исправно выполнять свою работу, а не отлынивать от нее под разными предлогами.

Два бойца Карантинного отряда, патрулировавшие улицы квартала Турунчлар, подверглись нападению группы молодых людей из какого-то текке. Один сумел убежать, а другого жестоко избили (один глаз полностью заплыл). Его товарищи по Карантинному отряду, напуганные, но и разозленные, жаждали мести. Поэтому Сами-паше не хотелось, чтобы они лишний раз показывались в городе.

Другое судьбоносное событие произошло, когда захватившие крепость заключенные, поразмыслив некоторое время, открыли последнюю запертую дверь – дверь изолятора. В результате на свободе оказалось около трехсот заразных – или считавшихся таковыми – человек.

О чем думали заключенные, отпирая изолятор? Что ими двигало? Примитивный анархистский порыв: раз всех освободили, то выпустим и этих? Или же они злорадствовали, понимая, что огромная толпа заразных людей парализует город и эпидемия понесется во весь опор? Этого мы не знаем. (Хотя предположений существует множество.) Возможно, заключенные, так же как и некоторые работники карантинной службы (никогда, впрочем, не говорившие этого вслух), считали карантинные меры чересчур суровыми и не слишком действенными, а то и вовсе бесполезными. (Во всяком случае, в изолятор людей сажали без всякой нужды. Их освобождение было благим делом.)

Мятежные заключенные сломали замок на главных воротах изолятора, но даже не сообщили его обитателям, что те отныне свободны: никому не хотелось соваться туда, рискуя подхватить чуму. Поэтому люди в изоляторе не сразу поняли, что произошло, и пустел он куда медленнее, чем тюремные камеры. Однако весть о том, что на утро после восстания заключенных был открыт также изолятор, распространилась по всему Арказу за полдня. Такого позора не случилось бы, если бы работники карантинной службы и охранники не разбежались!

Освобождение узников тюрьмы и изолятора, то есть всей крепости, коренным образом изменило обстановку в городе. Увидеть на улице покинувшего изолятор беглеца, бредущего к себе домой, стало обычным делом. Встречные поздравляли их с освобождением, как и заключенных, но глядели на них с опаской. Ни полицейские, ни работники карантинной службы их не останавливали.