Читаем Чумные ночи полностью

Встретив весьма слабое сопротивление, восставшие в ту же ночь овладели всей крепостью. Заранее они этого не планировали и ни о чем таком не мечтали. Собственно говоря, у них вовсе не было никакого плана. Однако, после того как в руки бунтовщиков попал центральный корпус, начальник тюрьмы приказал своим людям оставить и административное здание вместе с Венецианской башней. Тем, кто видит в действиях Садреддина-эфенди неоправданную осторожность, мы скажем вот что: рассвирепевшие заключенные третьей камеры безжалостно мстили своим мучителям и жестоко, даже до смерти, избивали всех, кто пытался оказать им сопротивление. Трое из них подожгли кухню, где их пытали, избивали на фалаке и прожигали им кожу до мяса раскаленными углями. В ту ночь пламя пожаров взвилось и в других местах города. Так что Садреддин-эфенди был прав, когда приказал сдать тюрьму.

И тогда на плечи авантюристов из третьей камеры, овладевших всей крепостью, легла ответственность, которой они совсем не ждали. Выпустить или нет заключенных из всех остальных камер? Такой толпы освобожденных преступников испугалась бы любая власть, что старая, что новая, и любой губернатор. Впрочем, людей Сами-паши и так видно не было. Не двинуться ли в больницу, чтобы отыскать там своих товарищей? Тем временем еще не освобожденные узники других камер кричали и молили, сотрясая железные решетки дверей: «Откройте, откройте!» В воздухе стоял запах ржавчины, плесени и дыма.

Еще до рассвета все камеры опустели, и просторная территория крепости заполнилась обретшими свободу узниками. Некоторые радостно обнимались, поздравляли друг друга. Часть заключенных уже успела уйти из крепости и разбрестись по городу. О чуме как будто все забыли. Солдат Карантинного отряда и полицейских на улицах не было. Смерть жены Командующего привела к тому, что государственный механизм, и без того работавший с перебоями, можно сказать, окончательно застопорился.

В свои последние часы Зейнеп, как когда-то ее отец, на время почувствовала себя лучше, и все преисполнились надежды. Увидев, что щеки жены снова порозовели, Командующий позабыл о запрете врачей, присел на кровать и положил руку на ее живот, туда, где был их ребенок. Потом обнял ее и сказал, что все будет хорошо. Если она встанет и посмотрит в окно на море, на эту необыкновенную мингерскую синеву, то сразу поймет, до чего же прекрасна жизнь.

Когда Зейнеп умирала, корчась от боли и порой начиная бредить, ее муж Камиль по-прежнему сидел рядом с ней.

Жену президента было решено похоронить на следующее утро, в извести, скромно, не устраивая церемоний. Командующий не мог отвести взгляда от белого как снег лица Зейнеп, на котором застыло какое-то удивленное выражение, и его мучило невыносимое чувство вины. Снова опустившись на край кровати, он взял ее холодеющие руки в свои и сидел в полной неподвижности, пока Хадид насильно не увел его прочь.

Все сошлись на том, что смерть жены Командующего необходимо сохранить в тайне. Поэтому похоронили Зейнеп без заупокойного намаза, в могиле, специально вырытой для нее на Новом мусульманском кладбище. Кроме могильщиков, чаек и воро́н на похоронах присутствовал только Командующий Камиль. Чтобы не привлекать внимания, он надел деревенскую феску, крестьянские шаровары, широкий пояс и грубую обувь из бычьей кожи.

Может быть, в эти минуты Командующий, измученный болью от потери жены и нерожденного ребенка, ушел в мир мечты и представлял себя сказочным мингерским крестьянином, а Зейнеп – крестьянской девушкой, героиней «пасторального» рассказа о былых временах Мингера. То, что в разгар грозных событий 27 июля 1901 года Командующий мог заново переживать свою великую боль как часть мингерской мифологии, до сих пор повергает нас в изумление и восхищает.

В тот же день, движимый все теми же глубоко патриотическими чувствами, Командующий Камиль дал интервью двум журналистам, один из которых был мусульманином, а другой – греком. В этом интервью, позже напечатанном газетами «Нео Ниси» и «Хавадис-и Арката», Командующий утверждал, будто познакомился с Зейнеп еще в детстве (хотя на самом деле был старше на четырнадцать лет). Зейнеп, очень умная девочка с сильным характером и в школе, несмотря на неудовольствие учителей, упрямо говорила с подругами на старом, мингерском языке. Еще в те годы между ней и Камилем завязалась дружба на всю жизнь. Они встречались, когда им хотелось поговорить по-мингерски, и во время этих бесед находила свое выражение таинственная, красочная поэзия, жившая в их душах. Тогда-то, глядя в милое лицо Зейнеп, Камиль и открыл для себя красоту и силу мингерского языка и уже в те дни стал задумываться о том, что нужно сделать, чтобы освободить его от ига французского, греческого, арабского и турецкого языка.