Читаем Чумные ночи полностью

Некоторые богатые семьи, в свое время не придавшие особого значения эпидемии и карантинным мерам и потому никуда не уехавшие, теперь (возможно, потому, что их слуги и повара поумирали либо разбежались) решили покинуть остров. Лодочники требовали с них за свои услуги огромные деньги – губернатор знал об этом от осведомителей. Мало того, добравшись до парохода какой-нибудь мелкой греческой или итальянской компании, поджидавшего их в открытом море, беглецы платили еще и за «билет». Половину этой суммы они отдавали вперед какому-нибудь из агентств на Стамбульском проспекте. Проведав обо всем этом, Сами-паша решил, что в такой ситуации следует хотя бы защитить интересы лодочников-мусульман.

Намерение губернатора создать условия для нарушения карантинных запретов, которые он сам и вводил, получило отражение в официальных документах и, возможно, поэтому привлекло такое внимание историков, в распоряжении которых было очень мало письменных источников. Другой причиной, разумеется, послужило то, что здесь проявилось главное противоречие, с которым сталкивалось османское чиновничество. Если османский чиновник, то есть человек, которому надлежало заботиться о благе всей страны (например, какой-нибудь губернатор), в подобной ситуации в первую очередь думал о том, как помочь мусульманам, и становился на их сторону, это затрудняло проведение необходимых реформ и применение современных методов и технологий. Если же, напротив, губернатор был искренне уверен в благотворности европеизации и считал себя обязанным способствовать реформам, то свобода, равенство и технический прогресс шли на пользу в первую очередь христианской буржуазии, которая умело пользовалась новыми возможностями, а мусульмане по мере европеизации чем дальше, тем больше слабели.

Поскольку бегство с острова на Запад и на Крит не только не прекращалось, но и нарастало, европейские государства, обеспокоенные возможностью распространения эпидемии, стали задумываться о принятии собственных мер. Франция и Англия особенно хорошо были знакомы с тем, что такое эпидемии и как они опасны, поскольку владели колониями с многочисленным мусульманским населением. Они вскоре поняли, что чем отлавливать по одному небольшие корабли с беглецами, лучше будет окружить весь остров кордоном из военных кораблей. Пока этот вопрос обсуждался с османским правительством, Англия в качестве психологической подготовки направила в Левант, в воды вблизи Мингера, броненосец «Принц Георг», а Франция – броненосец «Адмирал Боден». Вслед за этим английский посол предложил направить к Мингеру для участия в кордоне еще и османский корабль. Как видно из документов и дипломатической переписки, хранящейся в архиве Министерства иностранных дел, Абдул-Хамид попытался потянуть с этим решением и убедить европейцев, что эпидемия не такая уж и масштабная. Однако после обыска в конторе транспортной компании и ареста лодочников-греков султан подчинился иностранному давлению.

О том, что османский броненосец «Махмудийе» отправится в путь 6 июня, дабы присоединиться к кораблям великих держав, преграждающим путь суденышкам с беглецами от чумы, Сами-паше сообщили еще накануне друзья из Стамбула. Губернатор не поверил, но испытал жгучее чувство стыда. Карантин оказался бесполезным, власти вилайета не смогли ни остановить эпидемию, ни воспрепятствовать бегству больных на Запад, и это встревожило весь мир. Сами-пашу терзали муки совести за то, что Мингер оказался «больным человеком Европы». А ведь он всегда так злился, когда вспоминали это выражение. И вот теперь сам султан, оказавшись в трудной ситуации из-за неудач Сами-паши, направляет против собственного острова, словно против врага, броненосец «Махмудийе», чтобы помочь европейцам.

Эта политическая и военная ситуация до того удручала губернатора, что он, как и в случае с чумой, не мог думать о ней, не мог поверить в ее реальность. В тот вечер на глазах у Сами-паши один судебный исполнитель, проходя по коридору на первом этаже, вдруг рухнул на пол, словно к нему прикоснулся Азраил[127], и тут же умер. Губернатор вошел в свой кабинет, сел за стол и долго, сохраняя полную неподвижность, смотрел в окно.