Когда они шли по гостиничному вестибюлю, Джейни искренне радовалась их знакомству, столь недолгому, но так стремительно развивавшемуся. Благодаря ему она изменилась, ощутила близость привлекательного мужчины, и ощущение это отозвалось теплом, разлившимся по телу. «Это заметно, ты не можешь этого не замечать», — подумала она, глядя на Брюса. Было уже поздно, и в старом лифте, похожем на птичью клетку, который вез их наверх, никого, кроме них, не было. Брюс обнял ее, на этот раз глядя ей в лицо, притянул к себе. Она почти не сопротивлялась, когда он, заглянув ей в глаза, осторожно ее поцеловал. Потом отстранился, улыбнулся и поцеловал по-настоящему, закрыв на этот раз глаза.

Но колдовство вина рассеялось, и, когда двери лифта открылись, Джейни поспешно отстранилась. Она окончательно пришла в себя, вспомнила о работе и цели своего нахождения здесь. Ей отчаянно хотелось вырваться из тисков пережитого, но страх привязаться еще к одному человеку, которого также когда-нибудь отберут, не отпускал. Твердо, своим будничным голосом, она сказала:

— Мне лучше уйти. Пора подышать свежим воздухом. — Она выскользнула из его объятий. — Спасибо за чудесный вечер. Мне намного легче. — И, оставив растерянного Брюса смотреть вслед, решительно направилась к лестнице.

Девять

«Если Иисус был у них бедным плотником, то зачем они ему теперь строят такие дворцы», — подумал Алехандро, потрясенный роскошью убранства папского дворца с его великолепными коврами и гобеленами в каждом зале. По стенам висели картины, искуснее которых Алехандро не видел ни разу в жизни. Статуи пышнотелых, почти нагих богинь его взволновали и потрясли: никогда раньше он не сталкивался с таким эротичным изображением женского тела. Да ему и негде было такое видеть, не в медицинских же книгах, где изображения хотя и присутствовали, но они были всего лишь обыкновенными рисунками и не шли ни в какое сравнение с этими шедеврами. «Это у них называется священный дом», — в недоумении подумал Алехандро, ожидавший найти здесь если и красоту, то смиренную, благочестивую, а не откровенно мирскую. Мог ли он в тот момент проникнуться почтением к христианам, чьих путей он не понимал, или же столь явный отказ от простоты веры заслуживал презрения?

«Узнаешь в свое время», — ответил он сам себе.

В руке у него был пергамент с приказом Папы явиться во дворец. Он поискал глазами, у кого бы спросить, и решил подойти к стражнику в роскошных доспехах, который стоял у стены.

— Прошу прощения. — Он показал стражнику пергамент. — Меня сюда вызвали этим приказом. Куда я должен идти?

— Туда, в эти двери, — показывая направо, ответил вооруженный до зубов стражник, мрачного вида бородач, больше смахивавший на бандита, чем на священника.

Второй стражник стоял возле новых дверей, украшенных причудливой резьбой и отполированных до блеска. Таких огромных дверей Алехандро тоже никогда не видел. «Сколько стражей, — подумал Алехандро, продолжая недоумевать. — Зачем бедному плотнику целая армия?» Он опять показал пергамент, и второй стражник распахнул перед ним тяжелую дверь в огромную комнату, похожую, как подумалось Алехандро, на зал суда. В этом зале он оказался среди других, таких же, как он, растерянных приглашенных.

Подавленный великолепием дворца, он присоединился к небольшой группе гостей, собравшихся посередине зала и с благоговейным трепетом взиравших на роскошное убранство. Они оглянулись все одновременно, услышав шум у дальней стены. Огромные резные двери распахнулись, и вошли два еще более вооруженных и закованных в броню стражника. Каждый нес церемониальный жезл, а между ними по-королевски величественно выступал высокого роста человек. По рядам ожидающих пробежал шепот.

Вошедший был облачен в длинную красную рясу, отделанную у ворота и по обшлагам горностаевым мехом, с золотой пряжкой на поясе, в которой сверкали алмазы и жемчуг. Он прошел на середину и встал, молча ожидая, когда все заметят его появление. Несмотря на все свое нетерпение, Алехандро сообразил, что этот человек, пристально и с неприкрытым неодобрением изучающий толпу стоявших перед ним людей, привык завладевать общим вниманием, где бы ни появлялся. Пронзительный взгляд его умных глаз, близко посаженных у тонкой переносицы, перебегал от лица к лицу, на мгновение задержался на Алехандро, а потом еще на двоих. Губы его тронула едва заметная усмешка, он отвел взгляд и кивнул одному из стражей; тот громко ударил жезлом об пол. Собравшиеся немедленно замолчали, и человек в красном заговорил:

— Если среди вас есть евреи, сделайте шаг вперед.

Алехандро обмер от страха. «Значит, испанские солдаты добрались и до Авиньона? Неужели меня вот-вот схватят?» Он с тревогой оглянулся вокруг. «Почему велено выйти только евреям?» В городе не витало слухов об отмене папского эдикта. Стоя в огромном зале, полном чужих людей, юноша постарался скрыть свои чувства, хотя справиться с дрожью было непросто. Заинтересуйся им кто-нибудь, обрати пристальное внимание, он не выдержал бы и непременно выдал себя.