Читаем Чумные истории полностью

— В жизни не чувствовала такого унижения, — призналась она, тяжело вздохнув.

Он смотрел на нее с раскаянием, будто тоже был виноват в том, что произошло.

— Мне, честное слово, жаль. Я знаю, ты вообще против отпечатков. Странно, но я об этом почти никогда не думал, — сказал он, опустив голову. — Забываю, что людям порой трудно перенести эту процедуру.

Джейни снова села, обняв колени, на холодный цементный пол.

— Не понимаю, как ее можно перенести легко. Все эти зонды, датчики… И как их прикрепляют, и куда… Будто меня надели на вертел и, того гляди, разожгут костер.

Брюс помолчал, о чем-то задумавшись. Потом сдержанным тоном спросил:

— Как долго они там тебя держали? Я имею в виду время снятия.

Она шмыгнула носом.

— Не знаю. Я не смотрела на часы. Может быть, полчаса. Мне показалось, что целую вечность. Но я действительно понятия не имею.

— В последний раз у меня брали отпечаток уже довольно давно…

Джейни вскинула голову:

— В последний раз? Не понимаю. Я думала, его берут один раз.

Он помолчал, пытаясь поточней подобрать слова, и в конце концов сказал как есть:

— Я делал это добровольно.

Джейни вскочила.

— Повтори еще раз, — сказала она. — По-моему, я не расслышала. — Глаза у нее сузились. — Ты добровольно сдал отпечаток дважды?

Он съежился под ее взглядом.

— Не дважды, а больше. На самом деле у меня снимали его десять раз.

Не веря своим ушам, Джейни вцепилась в прутья решетки:

— Десять раз? Господи боже, зачем, Брюс? Это кошмарная процедура! Ты что, мазохист?

— Мне нужно было понять, правильно ли мы ее разработали! — в смятении сказал Брюс, и голос у него дрогнул. Невольно он принялся оправдываться за то, что сам был среди разработчиков. — Я был в команде, которая занималась разработкой технологии первой модели. Идея принадлежала не мне, однако, должен признать, я ею увлекся. Первые результаты у нас получились так себе, толку было мало. Но прошло совсем немного времени, и наконец у нас появилось первое серьезное достижение, а дальше пошло-поехало. От концепции мы подошли к рабочей модели всего за шесть лет.

Голос его зазвучал спокойнее.

— У меня снимали отпечаток десять раз, потому что тогда не так просто было найти добровольца даже среди заключенных. Мы все участвовали в эксперименте. Проверяли механизм управления, уровень радиации в световых зондах. Очень долго мы снимали их только у себя, а когда удавалось добыть труп… Потом мы создали механизм внешнего управления и разослали для тестирования по всему свету. Вскоре после того как раз случилась первая Вспышка, и везде стали снимать отпечаток у всех погибших, даже в США, хотя широко об этом не говорилось. И мы работали с той моделью до тех пор, пока не получили удовлетворительные результаты, после чего от нее отказались, начали с нуля и создали новую.

— Не понимаю, как ты мог позволить втянуть себя в такое.

Брюс начал терять терпение.

— По-моему, ты просто не понимаешь, Джейни. Ты, похоже, не видишь дальше своего носа. Но ты же хирург, ты должна была бы сама оценить достоинства…

— Поправочка, — с негодованием возразила Джейни. — Я была хирургом до тех пор, пока вы не придумали новые правила. Пока не появились эти новые технологии, включая твои отпечатки, из-за которых прежняя медицина стала считаться едва ли не хуже знахарства.

— Каким образом прекрасный диагностический прибор может перевести медицину в разряд знахарства? — с нарастающим возмущением сказал Брюс. — Если ты точно выяснишь, где нужно резать, разве это не сделает твою работу эффективней? Разве больные теперь не излечиваются быстрее и с меньшим риском? Не уменьшилась вероятность заражения? Не стало меньше ошибок? Разве это не улучшило общее положение дел?

— Конечно улучшило. Конечно, я рада была уменьшению риска. Мне нравилось, что не нужно накладывать швы, а можно просто залепить разрез пластырем. С этим я и не спорю. Но меня возмущает насильственное вмешательство в чужую жизнь.

— Ты говоришь так, будто хирургическая операция не является насильственным вмешательством. Ты же сама наверняка делала это по нескольку раз в день.

— Да, делала. Но когда я это делала и вмешивалась в чужую жизнь, то знала ее только я и те, кто был рядом со мной в операционной. Хорошо, пусть мы не все и не всегда относились к своим больным с должным уважением, но мы потом не отсылали отчет в общую компьютерную сеть. Все делалось на глазах нескольких человек, и наш пациент знал, что его личная жизнь не превратится в один компьютерный файл.

— Ты преувеличиваешь. Да, информация собирается в единой сети, но мы разрабатываем правила, ограничивающие доступ.

— Тебе не хуже, чем мне, известно, что эту вашу сеть может вскрыть любой мало-мальски грамотный хакер, и любая сеть давным-давно не представляет собой закрытой системы. Что у нас происходит, когда какой-нибудь слишком активный деятель, решив шантажировать кого-то, вспоминает про сеть? Ты что, не помнишь историй с ВИЧ-положительными на заре эпидемии СПИДа? Они превратились в парий, чуть ли не все. У них не было никакой защиты.

— Больше такого не произойдет, и тебе это известно.