Читаем Чистота полностью

Несмотря на постоянно сменяющих друг друга дежурных, когда инженер наконец открывает глаза, он может поклясться, что комната пуста. Лежащая на подушке собственная голова кажется ему мертвым грузом, собранным в кулак живым хрящом, который прирос к пеньку шеи. Боль ушла с поверхности и укрылась в белых глубинах его мозга. Ее пульсация вторит пульсации крови. При каждом ударе сердца Жан-Батист морщится. Приоткрыв дверь, заглядывает мадам Моннар. Видя, что его глаза открыты, что он, вероятно, ее видит, она очень быстро ретируется.

– Кто я?

– Вы? Вы доктор.

– А как меня зовут?

– Гильотен.

– Хорошо. А вас?

– Баратт.

– А как зовут нашего короля?

– Людовик.

– Вы помните, что с вами случилось?

– Немного.

– Немного?

– Достаточно.

– Нас посетил месье Лафосс, – рассказывает Лекёр. (Сколько часов прошло? Сколько дней?) – Думаю, доктор Гильотен рассказал ему о твоем… несчастье. Он поручил мне продолжить работу. Сказал, что не годится, чтобы рабочие бездельничали. Что время – деньги.

– Зигетта? – шепчет Жан-Батист, но его почти не слышно.

– Гляди-ка, – продолжает Лекёр, – Жанна прислала тебе лекарство. По-моему, какие-то травы. – Он показывает бутылочку. У него на руках мелкие черные пятнышки, явно от краски, которая не желает смываться.

– Наверное, приворотное зелье, – говорит Арман, который, оказывается, тоже в комнате, однако вне поля зрения инженера.

– Какой сегодня день? – спрашивает больной.

– День? Сегодня среда. Утро среды, – отвечает Лекёр.

Мари сидит на стуле у кровати и что-то ворошит у огня. Ему не хочется поворачивать голову, чтобы посмотреть, что именно. Любое неосторожное движение головой – и весь мир начинает дрожать и качаться.

– Зигетта? – спрашивает он.

– Что вам до нее? – говорит она. – Боитесь, снова явится? – И, не услышав ответа, добавляет: – Это ведь я вас спасла.

Свет в его окне – это белая простыня, застиранная белая простыня, которую складывают каждый вечер и снова вывешивают на рассвете. Постоянно у него больше никто не дежурит. Оставшись без присмотра, Жан-Батист тайком вылезает из кровати и сидит десять минут на стуле, держась за сиденье. На следующий день сидит уже полчаса. Теперь это как упражнение. Иногда, когда на него накатывает жалость – к самому себе, к суровому отцу, к призрачным жизням незнакомцев, к хладным кладбищенским костям, – он странно кривит рот, будто плачет без слез. Но бывает, он совершенно бесчувственен, спокоен и бесчувственен, пока окружающая сырость, его собственное дыхание и сквозняки не пробуждают его к жизни. Он разглядывает свои ладони, смотрит в камин, внимательно изучает картинку с изображением моста. Переводит взгляд на окно: тучи такого же цвета, как море в Дьеппе. Кто он такой, спрашивал доктор. Он Адам, один в своем саду. Он Лазарь, вынутый из гроба. Одна его жизнь отделена от другой провалом тьмы.

Приходит Гильотен отворить ему кровь. Флеботомия – обычная в таких случаях мера предосторожности. Сперва лекарь, как всегда, осматривает рану.

– У вас, нормандцев, великолепные крепкие черепа, – говорит он. – Вы ведь не откажетесь завещать мне свою голову, правда?

– Почему вы уверены, что переживете меня?

– Потому что вижу, каким женщинам вы оказываете предпочтение, – отвечает доктор, сосредоточившись на правой руке инженера и делая надрез у локтя. Кровь стекает в жестяную миску. – Не беспокойтесь, я возьму немного.

– Где она?

– Нападавшая?

– Никто не говорит мне, где она.

– Еще два дня назад она была здесь, в доме. Теперь ее услали подальше. К пожилым родственникам в Дофине. Они отличаются крайней религиозностью. Надеюсь, вы не станете возражать, ибо я одобрил этот план. Нет более действенного средства для пылкой молодой женщины, чем годик-другой бормотать новены в холодном доме в далекой провинции. Мне показалось, что у вас не возникнет желания подать на нее в суд. Мужчина может стать посмешищем, если решится судиться с женщиной при таких обстоятельствах. В случае вашей кончины дело, конечно, приняло бы иной оборот. Вы были любовниками?

– Нет.

– Я вам верю, – говорит доктор, скатывая шарик корпии, затем вкладывает корпию в ранку и аккуратно сгибает руку пациента. – Но если это была не любовь, не ревность, не страсть, что, по-вашему, подвигло ее прийти к вам в комнату и попытаться размозжить вам голову?

– Кладбище.

– Кладбище? Чтобы вы его не уничтожили? Значит, она еще более сумасшедшая, чем я думал. Будем надеяться, она не угробит своих родственников в Дофине. Не то я буду чувствовать свою вину.

– Сколько прошло времени?

– С момента нападения? Две недели. Немного больше.

– Мне нужно вернуться к работе.

– Я бы прописал месяц здорового воздуха в Нормандии.

– Но я уже вполне здоров.

– Вам нанесли очень сильный удар по голове. Последствия такого удара непредсказуемы и могут проявляться в течение долгого времени. Вы не ощущаете ничего необычного? Галлюцинации, провалы в памяти не беспокоят?

– Нет, – лжет Жан-Батист.

Доктор вытирает лезвие ланцета.