Читаем Чистота полностью

Глядя на него в зеркало, цирюльник улыбается, изящно пожимает плечами, затем убирает острую штуку, сверкающую на солнце штуку, в изогнутую рукоятку.

С пакетом в руках, ощущая подбородком и щеками холодный воздух, он идет мимо Компании Обеих Индий и Рю-де-Бон-Анфан к площади Побед. После того как он две недели был прикован к постели, такая прогулка должна была бы его утомить, однако, напротив, она придает ему сил. Нужный адрес вспомнить не сложно. Дверь он вынужден открывать плечом. Звонит колокольчик. По начищенному полу магазина навстречу Жан-Батисту идет Шарве, на ногах у него бархатные туфли. Остановившись, портной вскидывает свои маленькие бровки и с чопорным видом наклоняется всем туловищем чуть вперед.

– Месье инженер, не так ли?

У двери стоит стул. Жан-Батист роняет на него свой пакет. И пакет начинает разворачиваться, будто в нем спряталось какое-то живое существо.

– Я хочу получить назад мой старый кафтан, – говорит Жан-Батист. – Тот, что был на мне, когда я приходил к вам с Сен-Меаром.

Шарве глядит на своего помощника, потом на инженера.

– Ваш старый кафтан? Но он уже продан, месье. Насколько я помню, господину, также занятому портняжным делом. Верно я говорю, Седрик?

Помощник подтверждает.

Жан-Батист кивает, его глаза медленно скользят по магазину. На одном из деревянных манекенов (переносной торс на деревянной подставке) он видит хорошо скроенный черный шерстяной костюм. Он подходит ближе, щупает ткань, прикидывает, подойдет ли размер.

– Тогда этот. Этот годится.

– В этом, – говорит Шарве таким тоном, словно объясняет ребенку очень простую вещь, причем ребенку не умному, а глупому, – вы будете выглядеть как женевский пастор. Он выставлен здесь, только чтобы показать клиентам разнообразие наших стилей. Огромное разнообразие, как вы понимаете. Но вам, месье, он никак не…

– А вот это, – говорит Жан-Батист, расстегивая пальто и показывая кусок зеленого шелка, – мне больше не нужно.

Шарве делает странное движение – вытягивает шею, точно взнузданный конь, и начинает часто моргать.

– Однако, месье, насколько я помню, он вам очень нравился, когда вы его впервые надели.

– Вы помните?

Вопрос вполне искренний.

– Вы желали быть более á la mode.

– Более современным?

– Именно. Вы сами… разве не помните?

– Я помню, что был пьян. Помню, что мне льстили.

– Все равно это прекрасный кафтан.

– Но мне он больше не нужен. И еще я принес вам шлафрок, – добавляет Жан-Батист. – И все остальное. Вон там. На стуле.

Шарве с помощником глядят на стул, на пакет: из бумаги высовывается язычок красной ткани.

На Жан-Батиста примеряют черный кафтан. Кое-где подогнули, кое-где забрали – и кафтан сел на редкость удачно, да и цвет сразу же показался Жан-Батисту таким успокаивающим. Хотя он теперь и вправду похож на женевского пастора. Шарве предоставляет помощнику закончить работу, а сам становится рядом, сложив на груди руки. Время от времени он с отвращением смотрит на изуродованный череп инженера.

– Этот кафтан, – наконец говорит он, – может, и прост, но не дешев. А тот, что вы принесли, изрядно изношен, на рукаве, как я вижу, пятна. Жировые, если не ошибаюсь. Жировые или еще похуже. Мне придется продать его со скидкой. Значительной…

– Тот мой старый кафтан, – отвечает Жан-Батист, осторожно забираясь в свой редингот и застегивая его, – который вы продали господину, занимающемуся портняжным делом, стоил дороже, чем весь ваш магазин. Это я помню точно.

Жан-Батист глядит на Шарве, пока тот не отворачивается. Потом идет к двери. Помощник торопится ему открыть. Просто в силу привычки.

В кармане редингота лежит ключ от кладбища, от двери с Рю-о-Фэр. Сунув руки в карман, он сжимает ключ и идет через рынок. Задумывается, не голоден ли он – сегодня, когда едва рассвело, он съел на завтрак только суп, да и то это был, по рекомендации доктора, пустой бульон. Он приостанавливается у входа в рыбные ряды. Рынок кажется ему каким-то иным, поражает чем-то новым, однако он не может сказать, чем именно. Выглядит все, как раньше, – те же прилавки, те же краснолицые торговцы с обветренными пальцами, те же хриплые выкрики, та же грязь. Он заходит в рыбные ряды, останавливается в пятнах тени среди луж, переливающихся рыбьей чешуей, и глубоко вдыхает. В носу появляется ощущение прохлады, сырости, но только не того, что можно назвать запахом или вонью. Значит, и обоняние тоже пропало! Впрочем, он, по крайней мере, может рассказать об этом доктору Гильотену, не опасаясь последствий…

И вот он уже на Рю-о-Фэр, где над кладбищенской стеной вьется коричневый дым и его ждет до сих пор не затертая надпись, выведенная черной краской: «Толстяк-король и шлюха-королева, берегитесь! Кайло копает такую яму, что в ней можно похоронить весь Версаль!»