Читаем Четыре туберозы полностью

Отец Антоний ушёл с морского берега и перенёсся в дремучий бор. Там видел он гномов. Они вылезали из-под корней гигантских, вечно угрюмых елей и свистели тихо-тихо… — По всему лесу раздавался этот тихий свист, которым созывали они друг друга на вече. Они были очень малы, их лица — с глубочайшими морщинами; у всех были предлинные, седые бороды.

Отец Антоний глядел на них и тихо радовался. Когда весь народ гномов собрался в кучу, — то самый старый из них и самый маленький и сгорбленный стал тихо высвистывать свои мысли. Остальные его внимательно слушали.

Отец Антоний понял старенького гнома, потому что он свистел то, о чём отец Антоний думал всегда. Гном свистел:

«Братья, мы что-то забыли, что-то забыли. Нам нужно вспомнить. Нам мешают вспомнить; все нам мешают вспомнить».

Словно в подтверждение его слов, огромная, дымчато-серая сова ринулась на толпу гномов. Она схватила одного из них и мягко, и плавно поднялась с ним к чёрным вершинам вековых елей. Гномы быстро попрятались под корни деревьев. Убегая, они свистели:

«Нам мешают. Нам мешают. Нам не дают вспомнить».

Высоко над ними большая серая сова поедала старенького гнома — он не плакал…

Отец Антоний перенёсся к себе домой, а дома записал гнома в своё поминанье и помолился за него. В этот день он так много видел, и его большая голова так много думала, что, в конце концов, он ничего больше не мог понять. Его голова была очень утомлена и перестала сковывать душу с телом.

А душа его возрадовалась. Она-то не была утомлена! Она стала шептать ему, что тоска сирен и тоска гномов — его собственная тоска. Она шептала, что они ему родные, чтобы он полюбил их, — что тогда он поймёт и свою тоску, и навеки расстанется с «Дворянином». На этот раз он был внимательнее и понял кое-что, но, признаться, всё-таки очень мало. Голова, большая голова ему мешала!

Шли дни за днями. Он очень много видел и стал очень много понимать, но, к сожалению, всё больше головою. Когда голова его утомлялась, она не позволяла ему слушаться души, а мощно требовала сна. И он засыпал.

Тогда душа освобождалась от его тела и быстро летела к своим братьям — свободным духам. Они окружали её и — плакали.

В одну ночь она летела к ним, но по дороге ей встретилось нечто страшное. Это был безобразный, чёрный ком. Он весь дрожал, как студень, и в глубине этой чёрной массы, надрывая душу, звучали рыдания. Два огненных, пронизывающих глаза беспокойно и печально горели в этой черноте. Это странное существо преградило ей путь. Это была душа предшественника отца Антония, усопшего священника.

Дрогнула испуганная душа и в ужасе помчалась к своим свободным братьям, а за ней, как вихрь, мчался безобразный ком с горящими глазами.

Братья увидали её издали и полетели ей навстречу. Они окружили её магическим кольцом и таким образом охранили от безобразного кома. А сами они стали спрашивать, что ему надо. Глухие рыдания потрясли всю студенистую массу. Усопший священник просил и умолял их заставить отца Антония посетить ночью кладбище и его могилу. Он обвинил себя, что перед смертью не уничтожил заклятия, которое уже погубило его самого. Испуганно глядели на него свободные духи, но поверили его словам и обещали исполнить его просьбу.

Снова проходили у отца Антония дни за днями. Душа его неустанно боролась с его большой головой, стараясь всячески внушить ему посетить ночью кладбище. Наконец, однажды, благодаря временной усталости большой головы, душе удалось зародить в отце Антонии давно желанную мысль. Он ухватился за неё — она показалась ему интересной. Он надеялся увидать там много нового и неизведанного.

Настала ночь. Звёзд не было на чёрном небосводе. Луна, одинокая и печальная, нерешительно бродила по небу. В её движениях чувствовалась боязнь. Кто-то украдкой, по временам, закрывал её траурным флёром, а потом внезапно сдёргивал его, и луна бледная, грустная и нагая взирала на тёмный мир…

Твёрдыми шагами, склонив большую, некрасивую голову на грудь, шёл отец Антоний. В душе его складывались молитвы, горячие, страстные. Он молился единому Богу, но не произносил Его имени. Деревенские собаки, сидевшие под воротами изб, не смели на него лаять: рядом с ним шли двое. Один был весь чёрный и даже светился чёрным светом, а другой был ярко-белый. Они между собою не разговаривали. Их отец Антоний не видел, а видели их одни собаки — и боялись их.

На кладбище было тихо. Только у одной могилы мяукала белая кошка и ожесточённо грызла большую крысу. Крыса хрипло пищала, но пищала очень недолго.

Белые могильные кресты неуклюже высились в темноте. По временам казалось, что темнота светит, а кресты тёмные.

За одним из крестов выглянула кикимора; захохотала и ударила костлявым кулачком об чугунную плиту с какой-то неразборчивой надписью. И возник звук неуместный, мешающий здешней тишине.