Читаем Четыре туберозы полностью

Целый день ходил он сам не свой. Душа его постоянно рвалась к своим братьям и не давала его мозгу на чём-нибудь сосредоточиться.

Настал вечер — холодный, угрюмый. Тело его, под влиянием большой головы, было полно сил и ожидания. Душа же его устала, потрясая целый день цепями, которые приковывали её к телу некрасивого монаха.

Ночь была везде.

Она глядела чёрно-бархатными глазами во все окна к одинокому монаху.

Ночь была и в его душе. Его длинные руки трепетно чертили магический круг, трепетно расставляли светильники, а губы в страстной дрожи шептали слова заклинаний. И он верил, что сейчас настанет желанный миг, который так томительно, так давно он ждал.

И он настал!

Но всё было иначе, чем думал отец Антоний. Запертая дверь тихо скрипнула. В комнату тихими шагами вошёл высокий человек весь в чёрном, с широким лицом, с длинными, седыми усами. Он неторопливо сел на скамейку и сказал:

«Брось всё это. Выйди из круга и поговорим спокойно».

Отец Антоний повиновался. Его большой лоб его не предупредил, что этого делать не следует. Он сидел на скамейке против незнакомого и беседовал с ним о теологических вопросах. Он говорил с ним, как равный с равным. Незнакомец просил называть себя просто: «Дворянин». Они оба друг другу очень понравились, и отец Антоний просил «Дворянина» навещать его. Однако тот ответил, что, если отец Антоний желает с ним видеться, то он непременно должен подписать одну бумагу, и не просто, а своей собственной кровью.

Бумага ничего особенного в себе не заключала. В ней отец Антоний был обязан молиться впредь, не упоминая имени Бога, обязан был посещать собрания демонов и, по их приказу, всеми средствами, даже чарами любовными, привлекать к их обществу женщин и вводить их также на собрания демонов. Жить ему разрешалось на земле ещё десять лет — после чего он должен был присоединиться к сонму демонов. За всё это «Дворянин» обещал дать ему огромное знание и силу и помогать ему во всех его начинаниях.

Такие условия показались большой голове отца Антония ничтожными, так как он в глубине своей души сознавал, что настоящая молитва заключается не в словах, а в настроении. Далее, дорожил он только знанием, а не жизнью, и шёл всегда охотно к тем, кто помогал ему и делал ему полезное.

Радостно порезал он себе палец и радостно подписал договор.

Незнакомец вежливо поблагодарил, обещал бывать у него чаще, поклонился и ушёл. После него остался только неприятный запах серы. Но на запах отец Антоний не обратил внимания, стал на колени, помолился «по-новому» и, вполне довольный собою и своим гостем, лёг спать.

Золотые звёзды удивлённо мигали на небе. Им редко случалось видеть такие дружеские беседы и такое простое обращение друг с другом существ двух разных миров.

Где-то на задворках завыл пёс, к которому слишком близко подошёл домовой. В кладовой стали возиться два гнома, которые изо всех сил волокли круг свежего сыра.

А невдалеке, на церковном кладбище, что-то застонало в одной могиле. Могила колыхнулась, и упал крест. Это была могила покойного старика-священника, предшественника отца Антония.

Но этих звуков никто не слышал. Их только слышала ночь.

Крепко спал отец Антоний. Его тощее тело и его большая голова нуждались в покое. Одни губы его блаженно улыбались…

Душа его так быстро отделилась от тела, что чуть не разбудила его. Вся трепеща, она прилетела к своим братьям, и стоны и вопли окружили её. Много решали и перерешали они. Но как ни думали, — пути им оставались неведомыми. Бессильные, в великом горе, разлетелись они опять.

Для отца Антония настало время великого вдохновения и великой страсти. «Дворянин» сдержал своё слово и научил его видеть невидимое раньше. Находясь в своём маленьком домике, он в то же время мог быть во всей вселенной — видеть и наблюдать самые разнообразные живые существа.

Он переносил себя мысленно на пустынные берега морей, где до сих пор не дерзала человеческая нога оскорбить своим прикосновением нежный, белый морской песок. Он, невидимый никому, стоял на этом песке, не попирая его. Болезненно-страстно прислушивался он к таинственным голосам, которые доносились к нему из бездонной глуби морской. Из волн выплывали сирены. Они нежились на их пенных гривах. Бирюзой и алмазами светились их тела. Тосковали они о земле, потерянной навсегда. И была в их тоске великая красота. И была она схожа с тоской отца Антония по неизвестному, забытому, далёкому.

Но вот из морской пучины высоко, до кудрявых, приветливых облаков поднялась косматая, чёрная рука. Своими огромными пальцами, высоко над зеркальной поверхностью вод сжимала она обломки буро-красных скал. Злобно потрясала ими.

Промчался бешеный свист. Грозно запенилось море. Мгновенье не видно ничего. Небо, море и белый песок кружатся в неистовой пляске. Чёрная рука бросила скалы в тосковавших сирен — их больше не стало.

Старый, безобразный Береговик с моржовыми усами испуганно бежал от прибрежья в скалы. Он разводил неумело руками и спотыкался на каждом шагу.