Читаем Честь и долг полностью

Алексею неудержимо хотелось увидеть Настю, рассеять сомнения или разрубить гордиев узел их отношений. Анонимное письмо, полученное накануне, жгло его через карман френча, в душе поднимались такие тяжелые волны обиды и ревности, что он иногда переставал видеть своих собеседников. Соколов хотел бы прямо с вокзала отправиться к себе на Знаменскую; но долг службы не позволял ему.

Штабные прошли вслед за своими начальниками через царский павильон. Кавалькада авто ждала военного министра и генералов. Во взглядах обывателей и бродящих у вокзала солдат читались отнюдь не восторг и уважение.

Взревели моторы, окутав царский павильон газолиновым дымом, кавалькада ринулась на Загородный проспект, повернула с него на Гороховую улицу. Остались позади Фонтанка и Екатерининский канал с ноздреватым серым весенним льдом, по набережной Мойки авто подкатили к парадному портику Мариинского дворца. На площади было полно бездельничающего народа, но внутрь дворца никому без пропускных листков и мандатов не дозволялось входить. Решительная охрана из солдат какой-то крепкой части перекрывала все входы и выходы. Перед Гучковым и генералами солдаты, украшенные красными бантами, весело вытянулись "во фрунт" и привычно отдали честь, упраздненную приказом № 1. Приехавшие вошли во дворец.

Резиденция бывшего царского, а теперь Временного правительства поражала роскошью и великолепием отделки. Красный бархат, белый лак с золотым орнаментом в деталях интерьера и мебели, художественный паркет полов, мрамор стен невольно внушали почтение даже господам генералам. Лишь Гучков нахально и гордо стучал своими крепкими английскими ботинками по узору паркета и быстрым шагом вел за собой группу гостей. Из вестибюля, где генералы сбросили шинели на руки солдат, военный министр повернул на узкую лестницу, ведущую на второй этаж, где, по-видимому, находился кабинет главы правительства, уже ждавшего с нетерпением руководителей армии.

Просторная приемная, секретарь, склонивший в поклоне набриолиненную голову, открытая высокая белая с золотом дверь, зал с ярким и пушистым ковром во весь пол. Где-то вдалеке белый стол и седой невысокий господин в визитке, с аккуратно подстриженной бородой, немного утиным носом и густой шевелюрой. Лицо хорошо знакомо по газетным портретам — князь Львов. Вблизи лицо показалось серым, мешки под глазами, глубокие морщины и тусклые глаза.

Соколов увидел, что министр-председатель чувствовал себя в этом роскошном кабинете не совсем уверенно. Он сказал несколько общих приветственных слов и пригласил господ генералов в Белый зал, где заседало правительство. Там уже собрались почти все министры, часть членов Государственной думы и несколько человек из Совета рабочих и солдатских депутатов. Начались речи. Говорено было много. Даже несловоохотливый Алексеев долго и нудно бубнил о дисциплине, о чести офицера и оскорблении ее солдатами, о пацифистской пропаганде, которая разлагает армию.

Коротко и ясно выступил Брусилов. Он заявил, что не понимает смысла работы эмиссаров Совета рабочих и солдатских депутатов, на словах опасающихся контрреволюции, а на деле старающихся углубить развал армии, которая одна может спасти от контрреволюции, ежели таковая объявится. Он начисто снял обвинения в контрреволюционных действиях, в которых якобы замешан офицерский корпус. Генерал подчеркнул, что лично он и подавляющее большинство офицеров без какого-то ни было принуждения присоединились к революции, и теперь граждане России с золотыми погонами — такие же революционеры, как и все остальные. Это и заставляет его настоятельно требовать прекращения травли офицерского корпуса, который при подобных условиях не в состоянии выполнять свое назначение и продолжать руководить военными действиями.

Генерал требовал доверия, в противном случае просил уволить его от командования Юго-Западным фронтом. В заключение Брусилов пригласил военного министра приехать на Юго-Западный фронт, чтобы самому передать солдатам требования Временного правительства и решения Совета рабочих и солдатских депутатов, касающиеся армии.

Брусилову аплодировали. Ему улыбались. Он даже слегка помолодел от удовольствия. "Не чужд старик тщеславия", — подумалось Алексею.

Наконец речи и взаимные уверения в совершеннейшем революционном почтении закончились тусклыми рассуждениями князя Львова о чести и долге офицеров. Соколов уже приготовился отправиться домой, как последовало приглашение на обед, и неудобно было отказаться.

Сидя в элегантной белой столовой, за богатым обедом, ничем не напоминавшим о голоде за стенами этого дворца, Алексей вдруг подумал: что же изменилось в результате революции, если такое барство и хлебосольство процветает за этим столом, когда женщины по-прежнему стоят в очередях, народ повсюду в стране голодает?.. Он почти не участвовал в застольном разговоре сердце его было на Знаменской.

Наконец обед, мучительный для Соколова, окончился, генералы откланялись.