Невысокого роста, похудевший за последние полгода, Алексеев сел. Из-за его спины поднялся громоздкий начальник штаба главковерха Деникин и визгливым злым голосом дал справку, что усиленная революционная пропаганда в войсках ведется частью по приказанию, а частью попустительством Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, так как большинство пропагандистов снабжено мандатами этого Совета.

Первому после Деникина дали слово, ввиду его высокого авторитета, Брусилову. Маленький, сухонький генерал, с пышными усами, закрученными на концах стрелочкой, с коротко подстриженной щеткой волос над громадным лбом, оглядел своими блестящими глазами всех присутствующих. Его слова ждали. Но он не обрушился на смутьянов, а стал размышлять вслух о своих товарищах офицерах.

— Корпус офицеров российской армии ничего не понимает в политике, говорил генерал, — и мы сами всячески добивались, чтобы даже мысль о ней была строжайше запрещена. Теперь офицеры в силу своего политического простодушия находятся в руках у солдатской массы, а сами не имеют на нее никакого влияния. Возглавляют же солдат разные эмиссары и агенты социалистических партий, посланные Советами солдатских и рабочих депутатов для пропаганды "мира без аннексий и контрибуций". Солдат получил теперь вкус к политике и хорошо использует все эти лозунги. Раз мир должен быть заключен без аннексий и контрибуций, раз выдвинут принцип права народов на самоопределение, то дальнейшее кровопролитие бессмысленно и недопустимо.

С большим интересом присутствующие выслушали Брусилова, а его просьба, высказанная главковерху, нашла самый сочувственный отклик: генерал-адъютант просил Алексеева всем вместе с этого совещания ехать в Петроград, чтобы объяснить Временному правительству необходимость какого-либо решения — то есть или заключить сепаратный мир, или прекратить мирную пропаганду в войсках и, напротив, пропагандировать дисциплину, послушание начальству и продолжение войны.

В долгий ящик не стали откладывать исполнение задуманного. Тут же устроили перерыв, и Алексеев отправился в соседний дом, где находился аппарат Юза, для переговоров по прямому проводу с Петроградом. Министр-председатель Временного правительства князь Львов, узнав о просьбе генералов, дал радушное согласие на их прибытие экстренным поездом в столицу. Совещание продолжили после обеда, на колесах, в салон-вагоне Алексеева.

71. Петроград, апрель 1917 года

В Петроград короткий состав из четырех зеленых пульманов прибыл утром. На дебаркадере Царскосельского вокзала, подле царского павильона, уже выстроилась рота парадного расчета гарнизона. Одновременно с прибытием поезда из одноэтажного здания, где прежде располагались комнаты ожидания для царского семейства, вышел Гучков. Военный министр, так же как и Керенский, обожал пользоваться всем царским — автомобилем, салон-вагоном, почестями. Даже Царскосельский вокзал для приема генералов был выбран из-за того, что именно здесь располагался самый импозантный царский павильон, ковры которого Гучков мог теперь попирать своими английскими ботинками и в стенах которого он мог начальственно говорить с военными, носящими самое высокое в российской армии звание — генерал-адъютантов.

Рядом с Гучковым, но чуть сзади него, нервно вытянулся Лавр Георгиевич Корнилов, недавно назначенный на должность командующего Петроградским военным округом. Временное правительство в лице Гучкова, Коновалова и Некрасова вместе с военной верхушкой выдвигало Корнилова исподволь на передний план, рассчитывая на его холодную жестокость для того, чтобы привести в порядок войска, расположенные в столице. Узкие монгольского типа глаза, худое, желчное лицо Корнилова с вечно ходящими желваками на скулах, выражало волю и решительность. Он стоял, заложив большой палец правой руки за отворот френча, а левую руку заведя за спину.

Вагоны плавно остановились. Первым вышел Алексеев, за ним — Брусилов, Драгомиров, Гурко. Соколов, ехавший в соседнем вагоне, в числе сопровождавших, услышал хриплый голос Корнилова, скомандовавшего: "Смирно!" Но странно: солдаты почетного караула словно ничего не слышали. Они продолжали стоять вольно, а некоторые даже высовывались из строя, стараясь получше разглядеть отцов-командиров, о которых трубили все газеты.

Алексеев, сурово оглядев строй, все-таки гаркнул: "Здорово, братцы!", и был несказанно удивлен, когда нестройный хор голосов вяло ответил ему что-то похожее на "Здравия желаем, господин генерал!". На лицах многих солдат бродила явная усмешка. Четыре шеренги солдат, чуть не толкая друг друга, сделали поворот направо и продефилировали совсем не церемониальным маршем, а небрежно, чуть ли не походным шагом мимо высшего начальства российской армии.

"Вот это да! И это столичный гарнизон! Военному министру, главковерху и главкомам чуть ли не язык из строя показывают!.. — изумился Соколов. — А как же с авторитетом Алексеева, да и Гучкова, о которых столько трубят господа штатские, прибывающие на фронт из Петрограда?!"