Читаем Черные пески полностью

– Пистолет. Кто-то передал, кто – пока не известно. Солдаты клянутся, что никто из них в одиночку к арестованному не заходил, и посторонних не было. Конечно, проведут расследование.

– Пистолет из тюремной оружейной? – Митька по-прежнему ничего не понимал.

– Нет.

Пронесли специально? Но как? И зачем? Если отец просил для того, чтобы покончить с собой – проще сунуть яд, дать веревку. Как можно было зайти в камеру, отдать пистолет и выйти? Ведь обыскивают даже охрану, Митька знает точно.

– Не понимаю. – Он замотал головой. – Может, его убили?

– Нет. Я был у Володимира, видел, что он действительно предпочел бы самоубийство публичной казни.

Митька снова затеребил пуговицу в ставшей неожиданно узкой петле.

– Когда вы были у отца?

– Вчера вечером.

Да, в тюрьме обыскивают всех. Кроме одного человека. Только он мог спокойно протянуть пистолет заключенному, выйти из камеры и дождаться, когда послышится выстрел. Никто бы не посмел его остановить. Но все равно…

– …виновного найдут и казнят, – сказал Митька вслух.

– Да, безусловно.

– Но почему?!

Пуговица оторвалась, полетела под стол.

– Он спасал тебя.

– Меня?!

– Я знаю, ты готовил побег.

Создатель!

– У тебя приготовлены кони и запасная одежда на постоялом дворе по северо-восточному тракту. Ты подкупил лейтенанта тюремной охраны, он сделал тебе копии ключей. У тебя в комнате нашли схему, где обозначены выходы из тюрьмы и проставлено время смены караулов. Из тебя получился плохой заговорщик, Митя. Ты признаешься или будешь отпираться?

– Признаюсь.

Король кивнул, он и не ждал другого.

– Думаешь, Володимир хотел, чтобы его сына казнили по обвинению в измене?

…Родной запах мундира: лошадиным потом, дымом костров, порохом и немножко мамиными духами.

– Вы сказали ему. – Митька не спрашивал, он был уверен.

– Да. Я узнал вчера вечером и сразу же пошел к твоему отцу. Зачем, Митя? Ну зачем?

Он поднял голову.

– Я должен был попытаться.

– Должен… Ты должен быть верен короне! Как ты мог? Так обмануть меня! Я столько тебе простил. Я столько для тебя сделал. Я сделал бы и больше, но князь Ледней не будет молчать.

– Князь Ледней?..

– Ты помнишь его?

– Конечно.

Как можно забыть: у князя тряслась седая голова, он смотрел не на сына, Фалькия, приговоренного за предательство к казни, а на Митьку – и старческие глаза светлели от ненависти. Наверняка он считал виновником перебежчика-Дина, хотя в чем была его вина? Но старый князь не желал об этом думать, он видел перед собой того, по чьему слову был оправдан Маркий Лесс и обвинен Фалький Ледней.

– Но при чем тут…

– Тот лейтенант, которого ты подкупил, – сын капитана из гарнизона Леднея. Капитан же очень предан своему князю. Да и понимал, что дело ты затеял безнадежное, и пытался хоть так спасти сына. Думаешь, князь Ледней упустит такую возможность? Завтра же вся столица будет говорить о заговоре. Да что завтра, уже говорит! Ну как ты мог, Митя? Как ты мог?!

– А вы хотели, чтобы я смотрел на казнь своего отца?

– Я бы отослал тебя из города.

Митька уткнулся взглядом в разбросанные по столу бумаги. Вздрогнул, узнав отцовский почерк, успел прочитать: «Эдвин, тут холодно и снежно…»

– Знаете, мой король, я так хотел больше никого не предавать. Не получилось.

Помолчали.

– Тебя будут судить.

– Я был готов к этому, ваше величество.

– Тебя будут судить не за заговор против короны, а за организацию побега. Это единственное, что я еще, – Эдвин выделил голосом, – могу для тебя сделать.

Митька бы крикнул: «Еще? Передать моему отцу пистолет для самоубийства – сделано для моего блага?!» – но такое не говорят королю.

– За дверью барон Радан. Отдашь ему шпагу.

Митька встал, помедлил.

– Ваше величество, я могу надеть черную ленту?

– Нет, Митя. Ты же знаешь – по мятежникам траур запрещен. Иди. Ты очень разочаровал меня.

Он был уже у дверей, когда Эдвин окликнул:

– Да, а княжич Торн знал о заговоре?

– Нет, мой король, я такого для своего побратима не хотел. Он не знал, милостью Матери-заступницы клянусь!

***

Семь шагов на три с половиной. Или на четыре, если мельчить. Справа, считая от двери, – узкий лежак, притрушенный соломой. Слева в одном углу табурет и крохотный столик, в другом – отхожее ведро. Напротив двери, под самым потолком, крохотное зарешеченное окошко, на треть засыпанное землей. Солнце в него не попадает никогда. Ночью тут зябко, как ни подгребает Темка солому, согреться не может. Его арестовали в коридоре, не дав зайти в Офицерские покои и взять мундир. Тонкая батистовая рубашка хороша для жаркого летнего дня, но не для тюремной камеры.

День отмеряется побудкой, скудным завтраком – кружка кипятка и кусок хлеба, после войны в Илларе голодно, и на заключенных предпочитают не тратиться. Обед – разваренные овощи, хлеба уже только полкуска. Ужин – пустой суп из квашеной капусты, вообще без хлеба. Воняет он мерзостно, но Темка съедает все, силы ему нужны. Чуть позже проходит по коридору охранник, стучит в двери – отбой. После шуметь не разрешается. Впрочем, это не особо разрешается и днем.