Перед вокзалом группа идиотов, переодетых в воронов, кричат на нас и поднимают бутылки пива. Мокрая пара туристов, ищущих путь к платформе 4, заставляет их смеяться. Я достаю ножницы из кармана и, не теряя ни секунды, потому что боюсь пожалеть, бросаю их в мусорный бак. В неизвестный мусорный бак, полный банок, окурков, порванных билетов на поезд. Мне едва ли удастся признаться себе, но мне странно оставлять их здесь, далеко от нашего дома. Эти ножницы столько всего сделали, столько видели, из них, возможно, если сильно нажать, начнет течь кровь. Они никогда не ломались. Никогда не ржавели. Они остались такими же, как в первый день, когда прибыли с другого конца света по почте, когда мы их достали из упаковки и пообещали себе, что откроем салон. Мы открыли свой салон. И использовали эти ножницы. Сегодня я думаю, что нам, возможно, лучше было бы оставить их у мадам Кремье.

Соланж тоже смотрит на мусорный бак, как будто мы хороним кого-то.

И я улыбаюсь ей, потому что начинается новая жизнь.

25

Она ушла. Я не знаю, когда именно, возможно, сегодня утром. Я чувствую себя глупо, стоя с пакетами, полными продуктов, всем, что я купил на неделю, потому что в холодильнике почти ничего не осталось, а парикмахерская открывается завтра.

Она оставила письмо. Или, точнее, небольшую записку, сложенную вчетверо, положенную на кухонный стол, с надписью «Альбер». Бирюзовым цветом. Я бы предпочел другой цвет. Или чтобы она написала «Бебер», ведь именно так она меня называет, и, в глубине души, мне это нравится. Там всего три строки, и я читал их столько раз, что они сами повторяются в моей голове. Она просит меня не ждать ее. Она хочет, чтобы я был счастлив. И она завершает четырьмя словами, которые никогда мне не говорила, но говорит сейчас.

«Я тоже тебя люблю».

Я уронил сумки, сел, мне захотелось заплакать. Я сварил кофе, но не выпил, появилась надежда, и я побежал в парикмахерскую, думая, что она может пойти туда, чтобы забрать свои вещи, не знаю, – свой халат. Но салон был закрыт. Ее не было. Тогда я вернулся домой, выпил свой холодный кофе и попытался успокоиться.

Это не может быть правдой.

Не могу поверить, что она ушла так, просто оставив записку, будто пошла за хлебом. Для своего отца она написала две страницы.

Это, наверное, моя вина. Наверняка это моя вина, но я не знаю, что сделал не так. Я перебираю все в голове, последние часы, последние дни. Вчера в поезде у меня было ощущение, что ей стало легче. Мы перевернули страницу. Ножницы были выброшены. Остальное стало лишь плохим воспоминанием, и пусть она ничего и не говорила – она никогда не говорит в такие моменты, – я рассказывал ей о том, что мы собираемся делать, что нам еще предстоит увидеть. Нашу новую жизнь. Нашу новую машину. Рим, Венецию, каналы, все такое. Она слушала. Она уснула, положив голову мне на плечо, как она всегда делает, уцепившись за мою руку, как маленькая обезьянка. Ей нравится, когда я так ее называю. Она мне говорит, что я ее дерево.

Нельзя жить без своего дерева.

Я искал везде, и это меня немного успокоило, потому что она ничего не взяла с собой. Ни свой большой чемодан, ни рюкзак. Она взяла только маленькую сумку для выезда на выходные, коричневую с карманами, и косметичку. Все ее вещи: платья, блузки, туники, джинсы, туфли, пояса – все еще здесь, плотно уложенные в шкафу, который стал слишком маленьким. Даже новый свитер, белый с большим воротником-гольфом. Она без ума от этого свитера и никогда бы не ушла без него. Не навсегда.

Мне странно чувствовать ее запах.

Но я знаю, что она вернется. Это всего лишь удар ниже пояса. Прихоть. Ее отец умер, ей нужно немного воздуха. Немного времени. И если это моя вина, я сделаю все, чтобы она была счастлива. Как раньше. Я перестану есть жареную картошку, перестану пить пиво, буду есть овощи. Буду заниматься спортом. Пойду бегать в парке, как другие дураки в воскресенье, в костюме, который она мне подарила, но который я никогда не надевал. Мы пойдем в театр. Мы пойдем в кино. Я буду многое планировать, даже если она не попросит, романтические свидания, походы по ресторанам. Я перестану читать «Телепрограмму», буду смотреть меньше футбола. Только финалы. И, возможно, полуфиналы. Я выброшу свои слишком широкие джинсы, куплю новые вещи, красивые, как она любит, вещи из кашемира, из чистой шерсти, ботинки за 300 франков, которые будут натирать ноги. И она получит свою собаку, даже если это неудобно, даже если нам придется ее везде таскать. Давно она мечтает о собаке.

И мы отправимся в Париж.

Я готов, теперь.

Я скажу ей обо всем этом сегодня вечером. Когда она вернется.

По возможности до ночи, потому что сейчас всякое может случиться. Я думаю, что с такой погодой и усталостью ей наверняка нужно что-то поесть. Поэтому включаю духовку. Вынимаю посуду. Доску для нарезки. Молоко, муку. Если я начну сейчас, ее будет ждать любимая еда, хорошо разогретая. Это ей поможет. К счастью, я купил все необходимое: цикорий, сыр грюйер[48], ветчину самого высокого качества, нарезанную, как она любит. Настоящий пир.