Он оставил свой конверт. Оба. И письмо тоже. Он взял его, конечно, возможно, из жалости, но в момент, когда он хотел положить его в карман, его движение прервалось, пока он подбирал слова. Французский, забытый где-то в дебрях его прошлого, как поломанная пластинка. Конверт остался в его руке, но завершив свою речь, он положил его обратно на стол, машинально, как кладут салфетку. Она смотрит на него, поднимает. Она мнет его. Затем хватает сумку и, не оборачиваясь, не протягивая руку к купюрам, идет к двери, которую ее отец вновь закрыл перед ней.

24

Эта комната, как сам город, уродлива и уныла. Желтые обои, вид на трамвай. Ночь была такой долгой, что мне кажется, будто я провел годы, постоянно переворачиваясь на этом проваливающемся матрасе. Мне было жарко, мне было холодно, мне хотелось пить, я видел, как идут часы, и каждый раз, когда мои веки закрывались, я поворачивался к Соланж, чтобы увидеть, не засыпает ли она, но она продолжала лежать как мертвец, глядя на потолок. Я не хотел спать без нее. Так что я брал ее за руку, говорил с ней, пока она не слушала, и сосредоточивал внимание на деталях, пятнах, трещинах, узорах ковра. На уродливой деревянной спинке кровати. На фарах машин, которые рисовали на стенах формы.

Я спал где-то час.

Сегодня утром снова идет дождь, и шторы серые от пыли. Сигнальные гудки на улице. Движение. Звук трамвая, мотоциклы, все уже мчатся по делам, в семь утра, а у меня головная боль.

– Как ты?

Очевидно, не лучше, чем вчера. Она сидит на кровати, снова глядя в пустоту. Как будто эта комната влияет на нее, старая мебель, увядший букет цветов, Библия на ночном столике. Любой было бы грустно здесь, особенно после того, как ее отверг отец. Проклятый урод. Я не знаю, что он ей сказал, не знаю, что он ей сделал, но кажется, будто она вернулась с войны. Я глажу ей спину, массирую шею. Обычно она выпрямляется, изгибается, как кошка, а сегодня утром она сидит прямо и жестко, как дочь немца.

– Давай пойдем вкусно позавтракаем. Скорее всего, будут сосиски.

Это, кажется, не помогает вытащить ее из забытья, поэтому я встаю, иду в туалет и думаю, что это временно, что все всегда временно. Ей станет лучше, когда мы вернемся. Войдем в наш дом, к теплым лампам, которые зимой дают прекрасный яркий свет, не то что эти 40-ваттные лампочки, создающие ощущение, будто ты в гробу. Мы все сотрем из памяти, снова станем негодяями, сядем перед телевизором и забудем о существовании этого идиота. Семья – это для других. Она начнет снова улыбаться, мы купим «Альфу», а он умрет в одиночестве со своей шляпой с пером, не имея возможности быть ее отцом.

В буфете я взял яйца, бекон, белую фасоль. Поскольку на тарелке осталось место, я набросал выпечку, которая немного пропиталась остальным содержимым тарелки, а затем сделал то же самое для Соланж, в надежде, что это поднимет ей настроение. Даже если помещение уродливое, на улице еще ночь, и мы могли бы обойтись без немецкого телевизора. Поезд уходит через час, у нас есть немало времени.

Вот только Соланж тут больше нет.

Чашки пусты, салфетки все еще сложены, а со спинки стула исчезла ее овечья куртка. Остался только ключ от комнаты, что означает, что ее там нет. Я немного глупо смотрю на свои две тарелки, затем оглядываюсь вокруг, спрашиваю у девушки, которая только что вошла с кружкой кофе. Пожалуйста, bitte, моя жена. Она говорит мне что-то, указывая на окно и огни на улице.

Черт. Я кладу тарелки, беру свою куртку и выбегаю наружу, говоря ей, что мы вернемся, что я оставляю ей наши сумки. Она кивает, я бегу в коридор и, не понимая, что мне говорит администратор, бросаюсь на улицу. Налево. Направо. Зонты. Машины. Старик с собакой. Я говорю «черт, черт, черт», перехожу дорогу, трамвай меня чуть ли не сбивает, кто-то что-то кричит. И я вижу ее удаляющуюся спину, голова запрятана в плечи.

– Соланж!

Она оборачивается, лицо мокрое от дождя, с этим пустым взглядом, туманом, который до сих пор не покинул ее.

– Куда ты идешь, черт возьми?

– Я ненадолго.

Я сдерживаюсь, чтобы не закричать на нее, не сказать ей, что, черт побери, хотя бы предупредить меня было бы неплохо, вместо того чтобы оставлять наедине с яичницей.

– Ты возвращаешься к нему?

– Да.

– Зачем?

Ее глаза пронзают меня насквозь.

– Подожди меня на вокзале.

Она снова начала идти, а я следую за ней как дурак, вытирая капли дождя, стекающие с моего лба.

– Брось. Тебе на него плевать, у тебя никогда не было отца, тебе он не нужен.