Читаем Чернушка полностью

Сломив под корень несколько цветущих стеблей иван-чая, старик стал молча, внимательно рассматривать это растение. Стебель был длинный с темно-коричневым древесным основанием и пышной бахромчатой макушкой. С маковки-макушки свисали овально вытянутые ворсистые бубенчики-бутылочки, зеленовато-серые с одного бока и фиолетовые с другого. Кончик стебля увенчан ромашковой звездочкой с толстыми мягкими лучами. Узкие вытянутые листья со светлыми желтоватыми прожилками посредине и серповидно изогнутыми, вдавленными ложбинками обрамляли лаковый стволик живописной спиралью. Чем выше, тем они становились короче, и потому кипрей походил на пеструю пирамиду. Хорошо было видно, что он распускался постепенно по мере того как рос. Бубенчики-бутылочки лопались на четыре части, загибались темно-лиловыми стружками со светло-зеленым исподом. Между ними выклевывались и ширились по одному лилово-розовому лепестку с волнисто надрезанным краем в центре. Из корзиночки-нектарника вытягивался желтый торчок с четырьмя матово-белыми восковыми пружинками-рожками. Вокруг него на тонких шелковистых ниточках покачивались золотисто-коричневые туфельки с пыльцой. Отполыхав, нижние цветки завязывались в кинжалистые стручки-коробочки, наполненные малютками-семенами с ярко-серебряными пушистыми парашютиками из волосков, а верхние бубенчики выпускали округлые розово-красные крылышки бабочек.

- Сальдо - бульдо! - восторженно воскликнул старик. - До закатной пенсии дожил, а вот сроду не обращал внимания, что эта прозаическая трава, именуемая иван-чаем, обладает такой красотой. Что там говорить, чудеса, да и только! Доподлинная новогодняя елка! А какая медоносная! Вон, посмотрите, на венчике, наподобие росы-медвяницы, сочится нектарный сок!

Он протянул мне душистый малиновый султанчик.

- Эх, сальдо-бульдо! - продолжал Николай Панкратович. - Вот вернусь из этой геологической командировки, куплю дачу с садом, клумбу разобью с голландскими тюльпанами, а остальную землю обязательно засею кипреем. Пчел заведу и буду бесплатно угощать всех уличных ребятишек целебно-пользительным сотовым медом. Эх, дожить бы, сальдо-бульдо!

Старик размечтался. А над палатками, как на пасеке, висел крепкий, хмельной аромат кипрейного меда, да воздух неумолчно дрожал от звонкого гудения таежных "пчел", то бишь комаров.

Шалунья

Теперь Чернушка знала одно - играть. Разбежится по брезентовому полу, кажется, не остановится, но не успеешь и глазом моргнуть, как уже мчится назад. И снует, мелькает, неугомонная, словно ткацкий челнок. Или начнет кувыркаться, ловя зубами кончик своего хвоста. Или принималась прыгать козленком. А то вдруг подскакивала вверх, перевертывалась, точно акробатка. Движения у нее резкие, порывистые, но изящные, непринужденные. Очень любила она играть с веревочками и всякими тесемками-завязками: теребила, дергала их зубами, раскачивала "ручонками". Когда уж больно расшалится, цыкнешь на нее грозно, она вздыбит трубой хвост, взъерошится - и скорей в угол. Смотришь, воровато выглядывает из-под каких-нибудь вещей.

Особенно ей нравилось кружиться спиралями по гладкому опорному столбу, гоняясь за моей рукой, будто котенок за шариком. Уж как она извивалась, пытаясь поймать лапами ускользающие пальцы! Вот наконец поймала, урчит, воркует, а глазенки так и сверкают от восторга.

Белочка всех полевиков удивляла тем, что мгновенно отзывалась на свою кличку. Слух у нее был чуткий, конечно, только тогда, когда бегала. Спала же она по-прежнему очень крепко. Я обычно подходил к закрытой палатке и тихонько звал: "Чернушка! Чернушка!" Она подскакивала к "двери" и скребла коготками. Я звал громче: "Чернушка! На-ка! На-ка!" Она царапала брезент еще сильней, барабанила лапками, визгливо укала значит, сердилась. Откидываю борта палатки, белочка радостно прыгала на меня, мурлыкала, просила кедровых орехов.

Очень любил заниматься с белочкой и Николай Панкратович. Он насыпал в просторный боковой карман своей "робы" кедровых орехов, пускал туда Чернушку, а сам усаживался возле палатки на ствол вывороченной лиственницы. И старик смотрел на малиновые кисти цветущего кипрея, на огромные парашютные зонты белоснежных дудников. Чернушка выскакивала из-за пазухи, усаживалась ему на плечо и грызла орешки. Николай Панкратович ласково поглаживал белочку, теребил ей кисточки, трогал пышный хвост. Он знал: беспокойная, игривая зверюшка не убежит в тайгу, в дремучие заросли пестрого разнотравья. Она не покинет "ореховую кладовку". Нащелкавшись вдоволь, будет перепрятывать, совать орешки, куда вздумается: за шиворот, в рукава и даже... под густущую длинную бороду старика. Николай Панкратович только морщился от удовольствия, ворчливо обзывал Чернушку "плутовкой" и "расхитительницей".

Потом с белочкой на плече Повеликин степенно прогуливался вдоль кромки кипрейных полянок. Он ласково поглаживал метельчатые султанчики иван-чая, заботливо расправлял острые загнутые стружками концы длинных, как ланцеты, темно-зеленых листьев, срывал, рассыпая на ладони, шелковистые малиновые лепестки.

В дождливую скуку