Читаем Чернушка полностью

- Не барыня-кукарыня, а правильней будет - кукара, - засмеялся Павел. - Это наши охотники так называют кедровку. Ух, страсть жаднущая до спелых орехов! Сырые шишки не трогает, бережет до поры до времени. А когда созреют, маслом нальются, то давай, давай дербанить их. Под языком у кукары есть особый мешочек-кошелечек. Так она умудряется набить в него штук сто отборных орешков. Раздует свой зоб грушей. Клюв ножницами растаращит. И летит, кувыркаясь от тяжести, поскорей спрятать добычу. Хоронит она орехи в конуры всякие, в медвежьи отворотины, в бурундучьи продырявинки. Но чаще всего норовит закопать под мох. Чтоб, значит, не распахали белки, мыши.

Не любят промысловики эту жаднюгу ненасытную. Ох как не любят! И потому частенько дробью свинцовой угощают. А того не разумеют, слепцы глупые, что кукара-тарабара - самая главная сеятельница кедров.

Пока Павел говорил, к нам подлетела вторая пеструшка-жемчужница. Вскоре появилась третья, четвертая... И вот уже целая ватага суетливых птиц истерично запищала, задребезжала в осиновой роще. Только слышалось: "крэ-э-кэ-кэ... дык... дык...". Они каркали, горланили так панически, будто предупреждали всех лесных обитателей: "дра-ата-дра..." ("Полундра-а! Идут разбойники!").

- Ишь ты, забеспокоились, скупердяйки несчастные! Боятся, как бы не обобрали шишки. Значит, кедровник поблизости, - сделал вывод Павел.

И действительно, вскоре перед нами, в пологой котловине широко раскинулось волнистое зелено-розовое море - царство "таежного хлеба". Тут, в тишинке, таились от бурь-свирепниц лишь одни кедры. Они напоминали надменных казаков-запорожцев в лилово-красных суконных свитках с лихо растопыренными усищами. Стояли горделиво, кичась красотой неподражаемой и важной значимостью. Словно хотели, да никак не могли выкрикнуть: "Звери и птицы! Птицы и звери! Знайте нас, храните, цените, почитайте! Мы безотказно кормим всех желающих вкусными маслянистыми семенами!"

Но тщетно стараются напомнить о себе могучие сибирские великаны-запорожцы. Ни звери глупые, ни люди умные пока не прислушиваются к их мольбе и гневному ропоту. Не помогают они выращивать "таежный хлеб".

И только трескучие, крэкающие кукары не бросают на произвол судьбы молчаливых кормильцев. От первых проталин до звонких слюдистых морозцев эти добрые, неугомонные жемчужницы терпеливо чистят их ветви от вредных, прожорливых гусениц и жучков.

Если большие кедры величаво пышные, броские, то молоденьким еще не дозволено щеголять в нарядных свитках. Стволы у них покрыты гладкой, тонкой невзрачно-серой кожицей. Зато усы - как у турецких султанов. Широкораскидистые ветви густо утыканы длиннущими сизоватыми хвоинками. Издали кедрята-пацанята похожи на голубых взъерошенных дикобразов.

Мы решили немножко передохнуть в смолистой прохладе. Недоверчивым, любопытным кукарам надоело горланить над нами. Они принялись набивать свои потайные, подъязычные мешочки гранеными орешками.

- Очень странное нынче лето, - задумчиво промолвил Павел, теребя сухой ершистый стержень от раздраконенной птицами шишки. - Не может быть, чтоб так рано созрели орехи. Тут что-то неладное. Не доводилось мне еще встречать таких скороспелых шишек. Вот загадка непонятная...

Павел попросил у меня бинокль и пристально начал рассматривать лохматые купола деревьев.

- Теперь все ясно, - удовлетворенно сказал он. - Два года перепутались вместе, вот и меня запутали, заставили голову ломать. В прошлую осень урожай кедровых орехов в бахтинской тайге был такой, что, случалось, ветви ломились от тяжести шишек. А нонче так себе, скудноватый. Здешние кедры, обратите внимание, спрятаны от буранов в тихую ложбину. Стоят, как в глубокой чаше. Старые шишки, ну те, которые желтеют на вершинах, заклекли, задубели от смолы, потому и не свалились. А летошние шишки, посмотрите внимательней, будто фиолетовым соком от жимолости обляпаны. Кукары их покамест не трогают, ждут, когда созреют. Им хватает и старого урожая!

Гляди-кось! Гляди-кось! Вон там шуруют хуторяне-скопидомы! Мужички себе на уме, себе - в кубышечку!

В самом деле, по кедрам возбужденно сновали небольшие полосатые зверьки. Размахивая пушистой, блестящей, как смоль, кисточкой хвоста, они торопливо набивали за щеки коричневые, глянцевитые орехи. Потом с раздувшимися скулами скользили по стволу вниз головой, прятали добычу в норы и снова проворно забирались на вершины, где шишки поблескивали на солнце, точно отполированная яшма. Издали казалось, что бурундучки соревновались с кедровками - кто скорей завладеет остатками прошлогоднего урожая.

Павел сказал, что это маленький зверек припасает себе на зиму до шести килограммов полнехоньких, увесистых орешков!

Из-под корней выскочила рыженькая востроносая мышка, схватила кем-то оброненный орех. Озираясь настороженно, словно боялась, как бы не отняли находку, она шмыгнула в густую траву. Долго не показывалась. Но как только упал новый орех, воровато зашустрила из потайного укрытия. Подняв зубами желанный "подарок", мышка-малышка поспешно исчезла.