Читаем Чемпионы полностью

— Как хорошо, что я вижу вас, — сказала она, глядя в его лицо сияющими глазами. — Сегодня–то мы поговорим с вами непременно: съезд кончает работу; встретимся здесь же.

Глядя с жалостью и нежностью на неё, Никита спросил:

— Как ваше здоровье? Нога?..

— О, — рассмеялась она, — до свадьбы заживёт!

Как и вчера, оттесняемый солдатами, Никита переспросил:

— Так, значит, здесь же?..

Всё снова встало на свои места: за окном светило солнце — ему, Никите; делегаты говорили так же, как ему, Никите, говорила Лида; даже резолюция съезда казалась написанной рукой Лиды:

— Съезд считает, что война в настоящее время ведётся в целях захватнических, вопреки интересам широких масс, и потому обращается к Совету рабочих и солдатских депутатов с настойчивым желанием принять самые энергичные, действенные меры к ликвидации этой кровавой бойни, на основе отказа всех воюющих стран от аннексий, контрибуций и на началах свободного самоопределения народов. Ни одной капли крови русского солдата за чуждые нам цели…

Никита хлопал, не жалея ладоней. То же чувство восторга, которое безраздельно владело им в первые дни революции, охватило его с новой силой. Войны не будет, злодейства не будет, все станут братьями. Ведь именно к этому призывает съезд.

— Граждане капиталисты! — слушал Никита взволнованный голос председательствующего солдата. — Будьте Миниными для своей Родины. Откройте свои сокровищницы, несите деньги на нужды освобождённой России…

Сильно возбуждённый, Никита вышел из зала.

Лида собирала какие–то бумажки в папку. Она радостно кивнула ему головой.

— Вот, наконец–то мы встретились, — сказала она, глядя на него снизу вверх серыми глазами.

— Да, — восторженно сказал он.

— Вы ругаете меня, что я самозванка? Гадаете, откуда я вас знаю?

— Да.

— А я таки вас знаю… Вы читали когда–нибудь «Овода», «Спартака» и, кажется, «Беллони»?

— Да, — радостно ответил Никита, начиная всё понимать.

Лида остановилась и, снова поглядев на него, сказала:

— Эти книжки принесла для вас я.

— Я так сейчас и понял, — сказал он.

— Вы очень нравились Сычугову, и он однажды посылал меня к вам.

— Кому? — удивился Никита. — Я такого не знаю.

— Да как же не знаете, если он посылал меня к вам? — произнесла она огорчённо и вдруг рассмеялась: — Впрочем, мне всё понятно. Он имел несколько партийных кличек, а настоящая его фамилия Смуров.

— Смуров?! — воскликнул Никита. — Конечно, знал! У него ещё была фамилия Троянов! Он меня лечил в лазарете. И учил уму–разуму.

— Ну вот, мы совсем через него друзья. Он и меня учил уму–разуму. Он руководил у нас кружком… Вот тогда–то он и послал меня к вам с книгами и ещё советовал посмотреть вас в чемпионате.

— Вы меня где видели? У Чинизелли?

— Нет, — снова рассмеялась девушка. — В том–то и дело, что я вас нигде не видела. Пойти в цирк сначала было некогда, а потом, как я узнала, вы уехали в Испанию. Вы там боролись с быками?

— Всякое бывало.

— Расскажите мне обо всём. И про Испанию, и как вы снова очутились в России. Обо всём, обо всём… Вот наш трамвай… Вы зайдёте ко мне?

Они вышли из Таврического дворца.

Видя, как ей трудно забраться на подножку трамвая, он не удержался, взял её за талию и легко подсадил в вагон. Она обернулась и поблагодарила его улыбкой.

Ехали совсем недалеко, до Большой Болотной, но от остановки до дома Лида едва дошла: разбитая нога причиняла ей сильную боль. Никите хотелось вскинуть девушку на руки и нести.

Когда после нескольких ступенек в подъезд она не выдержала и поморщилась от боли, он безотчётным движением подхватил её на руки. Лида доверчиво прижалась к нему, обвила его шею рукой.

Сейчас Никита мечтал об одном, чтобы она жила на последнем, шестом, этаже. Он взбегал по ступенькам легко, чувствуя на щеке её дыхание. Где–то вверху хлопнула дверь. Никита в два прыжка достиг площадки, осторожно опустил девушку на пол. Не сговариваясь, они заговорщически уткнулись в окно, переждали, пока шаги не прошуршали за их спиной. Лида жила на пятом этаже. Постояли ещё немного, вздохнули оба, и Лида протянула ему руки…

Никита опустил её на цементный пол и вопросительно оглядел все четыре двери. Лида достала ключ и подошла к двери налево.

— Ну, проходите, силач, — сказала она. — Будьте гостем.

Никита сел на скрипнувший под его тяжестью венский стул.

Комната длинная, в одно окно; на этажерке книги по фармакологии. На стене — репродукция с картины; Никита взглянул на неё, как на старую знакомую, сказал:

— Делакруа.

Лида удивлённо подняла брови:

— О, вот как? Значит, Сычугов недаром хвалил вас? А я считала, что борцы очень… ограниченные люди…

Никита покраснел. Лида положила ему руку на плечо, попросила извиняющимся тоном:

— Не сердитесь на меня. Я сама тёмный и ограниченный человек, если так думаю о других… Вы, конечно, много читали и могли видеть картину в журнале…

— Я её в музее видел, — обиженно сказал Никита. — В Лувре.

— В Лувре?! — всплеснула руками девушка. — Вы там были?… Ну вот, видите, это я, а не вы, тёмная…

А Никита подумал, что если он что–нибудь по–настоящему узнал там, то только благодаря Коверзневу. Спросил:

— Вы Коверзнева не знали?