Читаем Чемпионы полностью

Татауров почесал висок, спросил как бы между прочим:

— А картинки там разные не пробовали продавать?

— Что вы, Иван, — сказала она устало, по–прежнему кутаясь в платок, — Коверзнев собирал их с таким трудом.

— Может, помочь вам найти покупателя? — предложил он.

Глядя мимо него, она возразила задумчиво:

— Нет, нет. Не стоит говорить об этом, — и, встрепенувшись, словно отогнав от себя какие–то мысли, закончила: — Это всё я должна сохранить для Коверзнева.

— Но не умирать же вам с голоду?.. Покупателей я бы нашёл.

— Покупатели были. Но… кончим об этом. Расскажите о себе.

Он решил не настаивать. Поговорив, ушёл, так ничего и не добившись.

Заглянул к ней через два дня.

— Нина Георгиевна! — начал с порога, потирая руки. — Нашёл! Антикваром называется! Всё сделает! Согласен посмотреть!

— Что вы, Иван, — улыбнулась она.

— Нечего рассуждать! Какой интерес голодать из–за каких–то вещей? Да этих дуг и оконных наличников мы вам накупим после войны сколько пожелаете.

Вышедшая на его оживлённый голос Маша поддержала:

— Барыня, милая, ведь и хозяин писал. Продайте. Продайте ради сына. А то нет никаких сил смотреть, как вы убиваетесь через него.

— Нет, нет, Маша…

— Барыня, продайте.

— Продайте, Нина Георгиевна. Позаботьтесь хоть о сыне. Чего жалеть, раз сам Валерьян Павлович писал?.. Я уж всё вам устрою, антиквара этого самого приведу, послежу, чтобы он вас не облапошил.

— Продайте, барыня!

— Маша, ты знаешь, что я этого не могу сделать…

Татауров попытался ещё её уговаривать, но в конце концов

развёл руками:

— Напрасно. Я от чистого сердца. Помочь вам хотел.

— Спасибо, Иван. Я тронута. Я не сомневалась, что вы попытаетесь мне помочь, ведь вы же были лучшим учеником Коверзнева…

Маша ушла на кухню, хлопнув дверью, и Татаурову показалось, что она даже плачет.

Он вышел на залитый солнцем Невский и не успел ещё дойти до Садовой, как услышал сухой треск выстрелов. Беспредельный ужас, который он ежеминутно испытывал на фронте, сковал его ноги. Надо было бежать, но Татауров в страхе прижался к цоколю дома. Люди с красными флагами лавиной разлились по Невскому, падали на трамвайные рельсы, вскакивали, бежали, согнувшись, прикрывая головы руками. Окровавленный мужчина ткнулся головой в живот Татаурову, и только тогда он нашёл в себе силы оторвать своё тело от шершавого гранита и, тоже спотыкаясь, налетая на кого–то, помчался прочь от выстрелов. Пришёл в себя только в «Сашкином саду», около Адмиралтейства. На ватных ногах подошёл к пыльной скамейке и разбито опустился на неё. Тяжело дыша, смотрел невидящими глазами на возбуждённых людей, собиравшихся в группы. Долго сидел, ничего не соображая, потом дрожащими руками достал папиросы. Наконец ядовитые затяжки помогли ему немного прийти в себя, и мысли, наскакивая одна на другую, лихорадочно забились у него в голове:

«Да, да, прав Джан — Темиров — прочь из страны… среди бела дня стреляют по мирным людям с чердаков… Скорее надо достать денег… Лупят из пулемётов, а упрямая барынька не хочет расстаться с несчастными картинками… Может, и Коверзнева–то давно ухлопали где–нибудь, а она, видите ли, не хочет продать барахло…»

Несколько дней он не высовывал носа из меблированных комнат. Лежал на продавленной кушетке и думал зло: «Ну, не расставайся, стерва! Всё равно у тебя всё к чёрту сожгут, всё изрешетят пулями. А я и без тебя и без Джан — Темирова проживу, пережду в этой норе, а потом махну через границу, там ещё узнают, что за чемпион Татуированный! Глотки всем перегрызу, а создам свой цирк!»

И вдруг его осенило. Он вскочил с кушетки, резко звякнувшей пружинами, и, накинув шинель, побежал к Джан — Темирову. Потребовав у того денег, уверенно пообещал, что все вещички будут в его распоряжении через неделю.

По усмирённому городу шёл уже спокойно. На Невском снова разгуливали нарядные люди, как будто бы и не лилась здесь кровь несколько дней назад. Появилось ещё больше офицеров, раньше бы Татауров с любопытством приглядывался к их новеньким знакам различия, а теперь ему было наплевать на всё. Нашивайте на рукава синенькие андреевские кресты, нацепляйте на них не только черепа, а хоть целые скелеты — пожалуйста. Ему сейчас не было до этого дела. Плевал он на ударные «батальоны смерти», он не намерен ни с кем связываться.

Даже автомобиль с Керенским, который женщины забросали цветами, он проводил насмешливым взглядом. Нет, господин военный министр, Татаурова на мякине не проведёшь, — он воробей стреляный.

Он облокотился на металлическую решётку, загораживающую зеркальную витрину, за которой сверкал фарфор, и неторопливо закурил. Рядом мальчишка–газетчик выкрикивал:

— Разоблачающие документы! Прапорщик шестнадцатого Сибирского полка Ермоленко о германском шпионе Ленине!

По бурой торцовке промчался броневичок. Рота юнкеров с независимым видом промаршировала возле панели. Мальчишка–газетчик продолжал выкрикивать в галдящую толпу:

— Керенский заявил: лица, запятнавшие себя преступлением против родины и революции, будут арестованы!