— Слыхала. Ваш антрепренёр? «Профессор атлетики»?

— Да. Вы ничего не знаете о нём? Где он?

— Нет, — сказала она равнодушно. Усевшись и подперев забинтованный подбородок кулачком, попросила: — Расскажите о себе. Вы обещали.

Никита начал неохотно: боялся, вдруг она опять засмеётся. Но девушка молчала, задумчиво глядела на него, навивала чёрную прядь на палец и осторожно покусывала её мелкими зубами. И он разговорился.

Он рассказывал Лиде о своей профессии, о Париже, и незаметно для себя поведал ей всё, что его так волновало и было ему непонятно в бурных революционных событиях его родины. Лида слушала его. А когда он кончил, долго объясняла ему, кто такие большевики, эсеры, меньшевики, что они хотят, что хочет Временное правительство и почему в настоящий момент нельзя продолжать войну.

Когда оба посмотрели на часы, было уже за полночь. Лида, взяв Никиту за руку, сказала:

— Заходите ко мне. Я очень хочу вас видеть. И очень хочу, чтобы вы поняли всё, что я вам говорила. Очень.

— Я понимаю, — сказал Никита. — Всё понимаю. Спасибо. Я буду заходить к вам. Спасибо.

Он спускался по лестнице, словно на крыльях, перескакивая сразу через несколько ступенек.

Ночь была прекрасна. В небе висела жёлтая круглая луна. Ледок весело похрустывал под ногами.

4

Татаурову пришлось поваляться по госпиталям. Пустяковая рана долго не заживала: видимо, в неё попала грязь.

Но в конце концов рана перестала гноиться, и его списали по чистой: какой солдат из мужика, у которого нет четырёх пальцев?

Не сразу он попал в Петроград. Но зато, попав туда, сразу же направился к Джан — Темирову.

Хозяин цирка «Гладиатор» жил в том же доме с широкими зеркальными окнами, обрамлёнными шлифовальными гранитными плитками, и с керамическими украшениями по карнизам. Однако квартиры его Татауров не узнал. Это было всё, что угодно, только не жилое помещение — музей, антикварная лавка, ломбард. Вплоть до самого потолка висели картины в тяжёлых багетах; на стенах им не хватало места, и некоторые стояли прямо на полу. Рядом с ними были расставлены старинные мягкие кресла, инкрустированные столики на изогнутых ножках; с потолка свешивалось на золотых цепях несколько фарфоровых фонарей; груды мелких безделушек лежали на столах.

С любопытством рассматривая одним глазом потрёпанную солдатскую шинель Татаурова, Мкртич Ованесович спросил с резким акцентом:

— Какими судьбами чемпион мира попал в родные края?

Татауров вздохнул всей грудью, ответил почтительно:

— Да вот хочу предложить свои услуги насчёт чемпионата.

— Э–э–эх, милый мой, — протянул Джан — Темиров, — какой теперь чемпионат? Теперь все о свободе кричат, до французской борьбы нет никому дела… Да и от цирка нашего остался один остов.

— Как — остов? — не понял Татауров.

— Очень просто: всё на дрова растащили. Одни столбы торчат.

Татауров крякнул, захватил в ладонь усы.

Джан — Темиров, раскачивая шёлковую кисть пижамного пояса, оглядел его ещё раз с ног до головы и спросил:

— Вы с женой Коверзнева накоротке?

— Захаживал я к ней, — сказал он. — Ничего отношения…

Татауров промолчал о не возвращённых Нине деньгах…

— Так вот, милый мой, если хотите заработать, помогите мне приобрести у неё ряд вещей: картины, гравюры, деревянных идолов…

— А она… продаст?

— Надо, чтобы продала. Для этого я с вами и разговор завёл…

— А где наш «профессор атлетики»?

— На фронте. Но, по словам их прислуги, он забыл свою жену.

— Ну‑у, тогда проще, — обрадовался Татауров.

Хозяин потёр руки, оглядел тесную от вещей гостиную и продолжал:

— Вот что, Иван…

— Васильевич, — торопливо подсказал Татауров.

— Вот что, Иван Васильевич, раздевайтесь. Разговор у нас будет продолжительный. Если исполните мою просьбу — станете богачом… И тогда бегите из этой чёртовой страны, где ломают на дрова цирки… В любом европейском государстве вы с капиталом не пропадёте… Уезжайте в Монте — Карло и играйте в рулетку, это вам очень подходит. Кладите, кладите шинель на кресло — до того, как попасть в мои руки, оно послужило солдатам, сидели в нём и не в таких шинелях.

Иван осторожно положил шинель на подлокотник, украшенный перламутровыми чешуйками, и на цыпочках пошёл за хозяином.

Комната, в которую они вошли, уже не походила на антикварный магазин, хотя и в ней было немало разного добра.

На столе стояла фарфоровая посуда с початыми закусками. Ударив ногтем по салатнице, Джан — Темиров сказал хвастливо:

— Настоящий «Мейсен»… Я, братец ты мой, накормлю тебя сейчас из настоящего «Гарднера».

— Я не разбираюсь, — скромно сказал Татауров.

Джан — Темиров довольно рассмеялся и что–то крикнул по–армянски в приоткрытую дверь. Вежливо предложил сесть и закурил тонкую длинную папиросу. В комнате сразу запахло дорогим табаком. Спохватившись, он подвинул портсигар Татаурову. Через несколько минут появилась старая расплывшаяся армянка с большим подносом. Вытерев полотенцем раскупоренную бутылку коньяку, поставила её на стол. Подвинула тарелочку с янтарными ломтиками лимона, посыпанными сахарной пудрой.