Читаем Чемпионы полностью

Татауров представил роскошные гостиницы Перы, айсоров–чистильщиков под балдахинами, томную музыку румынского оркестра за зеркальными окнами ресторана — и ринулся на турка яро и неотвратимо. Рука сразу же соскользнула с бритого бычьего затылка, вросшего в жирные плечи, но тут же нащупала рот, мяла, давила, вцеплялась. Но турок был опытен — вырвался, ударил паскудным теменем в лицо. Тараща глаза, которые заливала кровь из носа, Татауров изловчился, заложил воспетый репортёрами двойной нельсон, начал ломать голову проклятого турка. Пальцы соскальзывали с выбритой до блеска конусообразной головы, не могли отыскать шеи. Борцы рухнули на ковёр, перевернулись несколько раз, хватая и царапая друг друга. Руки скользили по потным телам. На какое–то мгновение Татаурову удалось облапить толстую, как бревно, ногу, он начал выворачивать её, сцепляя в замок ладони, но железное колено выбило искры из его глаз. Отлетев от противника, он ошалело вскочил на четвереньки и почувствовал, как сразу громадная туша обрушилась на него в прыжке, подминая под себя, отыскивая пальцами рот, разрывая его в кровь. Татауров замер, отдыхая, собираясь с силами. Сквозь пелену пота и крови мелькнули перед ним беснующиеся ярусы, выплыла напряжённая физиономия матроса с помпоном, налитые ожиданием глаза офицера; прошелестели требовательные слова сизовыбритого; туша что–то проговорила в ответ — торжествующе и гортанно. И наливаясь ненавистью, Татауров резко бросил своё девятипудовое тело назад, перекидывая турка через себя. Промелькнули над ним белые ноги, разбросанные в стороны, как ножницы, и со стремительностью, которую нельзя было ожидать от этого обрюзгшего тела, Татауров косым прыжком настиг его в полёте.

Цирк, казалось, сошёл с ума… Татауров устало встал, протянул руку глядящему на него в растерянности борцу и, продляя бешенство овации, медленно поднял его на ноги. Выдавив в его лицо: «Что, получил, мусульманская морда?» — раскланялся на все стороны.

Снова зацыкали, защёлкали вокруг него людишки в фесках, англичанин восторженно и звонко хлестал его ладонью по спине, врангелевский офицер, плача и матерясь, целовал его в губы.

Когда хозяин, уведя его за кулисы, сказал, что берёт его в чемпионат, Татауров проворчал миролюбиво:

— Давно бы так, дура, — и сам перевёл на турецкий: — Давно пора было допустить, бей–эфенди.

Убедившись в зеркале, что глаза его светятся угрюмым и дерзким высокомерием, объяснил с достоинством, подбирая слова:

— Я чемпион мира. Знаменитый борец из Петербурга.

— О! Петербург! — понятливо закивал головой хозяин. — Северная Пальмира, Пушкин, Чинизелли, дядя Ваня, Коверзнев.

— Да, да, Коверзнев, — обрадовался Татауров.

— Коверзнев! — воскликнул хозяин. — Знаменитый цирк! — и стал шарить по книжной полочке. Протянул ему книжку Коверзнева.

Татауров дрожащими руками разлистнул её на своём портрете и, счастливо смеясь, тыча в него пальцем, проговорил:

— Я это, азиат, я, — и снова перевёл: — Узнаёшь меня, бей–эфенди?

— Узнаю, — сказал хозяин. — А русский борец меня узнаёт? — и протянул портрет, на котором он был запечатлён в цилиндре. — Да не прогневается аллах, это были хорошие времена. Мой цирк тогда славился на всю Румынию.

— Да, да. У всех были лучшие времена. Подари мне книжку, бей–эфенди.

— Не могу. Никак не могу, чемпион. Это моя услада — листать книжки о цирках.

— Но ты же ничего не понимаешь по–русски, бей–эфенди?

— Это не имеет значения, чемпион. У меня есть книжки на всех языках. Я рассматриваю картинки и разбираю подписи под ними.

— Ну, тогда дай почитать, бей–эфенди?

Боязнь обидеть борца, участие которого в чемпионате сулило большие барыши, заставило хозяина расстаться с книгой и даже вручить ему сто лир в качестве аванса.

Почувствовав себя богачом, Татауров решил пригласить в ресторан офицера, который, очевидно, помнил его по петербургским чемпионатам. Но тот словно канул в воду.

Татауров прошёл сквозь строй толпящихся у цирка поклонников, раскланиваясь, помахивая ладонью. Цоканье и возгласы «О аллах!» провожали его через ночную базарную площадь. Он выпил пива, закусывая калёным горохом с солью, и невкусно, но сытно поужинал. Возвращаться в кофейню Шюкрю–бея не стал. Постелью в эту ночь ему послужили кусты подле знакомой мечети.

А через несколько дней он снял душную комнатёнку в одном из притонов, утешая себя, что скоро покорит аристократическую Перу. Татауров рассчитывал сделать это в ближайшие дни — бумажник его постепенно становился пухлым от засаленных лир и пиастров.

Пока же приходилось довольствоваться славой среди сброда Галаты. Сопровождаемый толпами восхищённых мальчишек, он слонялся по узким, как коридоры, улицам, в липком чаду от шашлыков и сладостей, в пыли от выбиваемых ковров, заглядывал в окна; они манили картами, сверкающей трубкой кальяна, жирным животом турчанки, разлёгшейся на витрине в ленивой позе. Но Татауров был стоек, не поддавался соблазну. Если девица узнавала его и махала призывно, он с усмешкой оглядывал её шальвары, бесчисленные косички с вплетёнными в них монетами, отрицательно качал головой.