Читаем Чемпионы полностью

Коверзнев угрюмо молчал, поглядывая исподлобья на Джан — Темирова, который, как никогда, казался вульгарно щеголеватым.

Дверь в кафе распахнулась, на пороге появился толстенький человечек в котелке. Джан — Темиров поднялся ему навстречу и, не отвечая на подобострастный поклон, заговорил торопливо о чём–то, склоняясь над ним. Человечек раскланялся, прикладывая к груди пухленькие руки, унизанные перстнями. Джан — Темиров вытащил из внутреннего кармана пачку денег, отсчитал ему половину. Тот быстрым движением спрятал их и, всё так же кланяясь, пятясь, пошёл к дверям.

Вытирая пальцы носовым платком, Джан — Темиров сказал:

— Ну, вот и всё. Я в вашем распоряжении.

Коверзнев молча смотрел на него, думая: «Всё комбинации… По–прежнему делает деньги». А Джан — Темиров предложил:

— Идёмте ко мне в гостиницу, — и стал застёгивать пальто.

Коверзнев допил чёрный кофе с лимоном, потёр переносицу, стараясь окончательно прогнать хмель. Опираясь обеими руками о столик, медленно поднялся. И только когда вышли на улицу, сказал:

— До сих пор не могу поверить, что это вы.

— Будьте уверены — я. И, между прочим, я здесь уже два месяца… Удивительно, как мы не могли встретиться раньше?

— Очевидно, потому, — произнёс задумчиво Коверзнев, — что у Фанкони я редкий гость.

— А‑а… Вы предпочитаете более крепкие вещи?

— Да, — усмехнулся Коверзнев. — Бутылка водки может оказаться неплохим собеседником.

— Тогда каким же образом я застал вас сегодня за кофе?

— Результат самобичевания. Допил до того, что испугался, как бы не одичать вконец, — пожал плечами Коверзнев.

Обмениваясь подобными фразами, они вышли с Екатерининской на Дерибасовскую. Джан — Темиров, не останавливаясь, купил у девушки веточку жасмина и протянул Коверзневу со словами:

— Помнится, вы когда–то его очень любили.

Коверзнев с удивлением взглянул на него, молча взял цветы. Не от них, а оттого, что Джан — Темиров помнил его привязанности, оттого, что был так участлив — защекотало в носу. Чтобы скрыть выступившие слёзы, он уткнулся лицом в прохладный жасмин. Но тут же решил: «Если дело дошло до цветов, значит, я ему нужен зачем–то всерьёз». Шагал, втягивая голову в плечи — дул ледяной ветер с херсонских степей. Задумавшись, не заметил, как очутились перед «Лондонской». Расшитый золотом швейцар распахнул перед ними зеркальную дверь, и Коверзнев опять с неприязнью отметил, что Джан — Темиров приостановился, с подчёркнутой предупредительностью уступая ему дорогу. И в номере, что опять ему не понравилось, он отобрал у Коверзнева шинель и сам повесил её на вешалку. Шагая по двум комнатам, Джан — Темиров объяснял, почему отказался от просторных апартаментов, сетовал на то, что по ночам не бывает света, тогда как он страдает бессонницей; убрал с постели пачку газет.

Коверзнев сидел в кресле, упёршись в подлокотники, хмурился.

Оглядев его застиранную гимнастёрку, Джан — Темиров сказал:

— Не нравится мне что–то ваш вид. Где знаменитая блуза с напуском? Где шёлковый бант? Где традиционная трубка?

— Я давным–давно не арбитр, а офицер русской армии, — усмехнулся Коверзнев. — Что же вы хотите от меня?

Джан — Темиров приподнялся в кресле, наклонился к нему, резким движением сорвал один погон и бросил в угол:

— Вот чего я хочу!

Кровь прилила к лицу Коверзнева, рука потянулась к кобуре. Мелькнула мысль: «Я сам мечтал об избавлении от погонов, но не таким путём… Чтоб каждый подлец, наживающийся на нашей крови…» Он вскинул взгляд на Джан — Темирова и встретился с обезоруживающей улыбкой.

— Бросьте, — сказал тот. — Не надо красивых жестов. Неужели вы не понимаете, что понятие «честь офицера» давно отошло в область предания?.. Что символизируют ваши погоны? Верность царю? Так его давно нет.

— Я присягал русскому народу в лице…

Джан — Темиров махнул рукой:

— Глупости. Как это так у вас получается: присягали народу на верность — и воюете против народа?

Плечи Коверзнева устало опустились, он сгорбился.

Джан — Темиров поднялся, сделал к нему шаг и взялся за другой погон. Коверзнев отстранил его медленным движением.

Джан — Темиров пожал плечами. Глядя на него с улыбкой, как на ребёнка, сказал:

— Неужели вы не понимаете, что у русского народа давным — давно новое правительство и его никто не сбросит? Только кретины не понимают, что если сто пятьдесят миллионов мужиков и пролетариев поставили своё правительство, то это будет прочно. Это вам не какая–нибудь камарилья из профессоров и адвокатов.

— Если вы такого мнения, — сердито возразил Коверзнев, поднимая глаза на стоящего перед ним Джан — Темирова, — то почему вы сбежали из советского Петербурга, почему ошиваетесь в деникинской Одессе? И почему хотите (простите меня) драпать в Европу?

— Не нервничайте. Во–первых, мне с новой Россией не по пути. А во–вторых, если бы я и захотел остаться, то меня бы хлопнули у первого же забора, как эксплуататора и классового врага.

Коверзнев снова опустил глаза; угрюмо молчал.