Экипажи спали у своих танков. Наслаждаясь папиросой, Михаил поймал себя на том, что бессмысленно считает бутылочных мух, которые ползают по какому–то липкому пятну на заборе: девять, десять, одиннадцать… Столько же, сколько пробоин, ощетинившихся щепками. Он механически обломал одну из них и только сейчас понял, что липкое пятно — это кровь; брезгливо передёрнувшись, переменил место… До сих пор пахло гарью и выхлопными газами; ветер завихрял на дороге облака пыли; за опрокинутым забором чернели развороченные снарядами гряды; расколотая тыква сочно желтела на изломе; петли её стеблей резко выделялись на свежей земле; за грядами лежало вырванное с корнем дерево.

Тучка, которая была крохотной, когда он выезжал из Софиевки, разрослась и обложила горизонт. Смеркалось. В мертвенном пламени автогена остро взблескивали никелированные буквы на танке Михаила. В наступившей тишине слышалось лишь шипение сварочного аппарата. Потом задрожала, засодрогалась земля — это прошли по сожжённому полю тягачи; прострекотал в зените самолёт, и наконец тишина обволокла деревню.

Чьи–то слова дошли до него с трудом — сквозь дрёму:

— Эй, ребята, тут старший лейтенант?

— Какой? — отозвался кто–то полусонно.

— Да спортсменский, Коверзнев. Его полковник вызывает.

Михаил поспешно вскочил на ноги.

Первые капли дождя, серебряные и тяжёлые, как ртуть, упали в пыль дороги и превратились в жёлтые шарики. А когда Михаил выходил от комбата, дождь лил как из ведра. Он хлестал остервенело и гулко всю ночь, и не успел кончиться, когда танковый батальон, снова заняв место в авангарде колонн, ворвался на железнодорожную станцию.

Дымились пепелища, и печные трубы стояли, как кладбищенские памятники. Цистерны казались чёрными и продолжали чадить. Товарный состав был разбит в щепы. Косо торчали сырые доски платформы на бетонных кубиках. Кирпич, битое стекло, щебень и мусор лежали под обугленными балками вокзальных перекрытий. Спиралью закрутились провода на расщеплённом телеграфном столбе… В навозе и расползшейся глине валялись трупы в заскорузлой одежде… Забрызганные грязью орудия, автомобили, двуколки, чудом уцелевшая лошадь…

Наконец–то можно расправить плечи, вздохнуть полной грудью, подставить лицо под дождь! И как резок и радостен запах лошади, перебивший запахи чада, гари и прелой соломы!

Тонкий свист лопнувшей шрапнели, торопливая затяжка папиросой, последний взгляд на сизые тучи, которые бегут над горизонтом, — и команда: «По танкам!» И снова небо обрушивается на голову, грохочет и содрогается воздух, — это десятки стволов посылают через них снаряды, бомбардировщики заходят волнами, пикируют «илы», поливая огнём бегущих в панике немцев…

И танкисты мчались вперёд без отдыха, засыпая на ходу и просыпаясь от удара лбом о броню. Ненависть и бешенство яростно водили рукой Михаила. Огонь! Огонь! Догнать и убить врага — за то, что он убивал нас тысячи раз, за то, что заставлял стонать нашу землю, превратил её в пепелища и развалины! За Серёгу, за сироту–малыша!

— Огонь!

32

Фронт оказался совсем не таким, каким Рюрик представлял его по книгам. Не было запахов йодоформа и крови; не было даже нечеловеческой усталости, какую он испытывал в учебных лагерях.

Зато Рюрик полными пригоршнями черпал мужество, дружбу и презрение к опасности. Эта школа жизни многое дала бы любому художнику. Того, что он увидел за два–три месяца, ему хватило бы с избытком писать всю жизнь. И та страсть рисовать людей, которая всегда преследовала Рюрика, вспыхнула здесь с новой силой. При каждом удобном случае он брался за карандаш. Многие из его зарисовок сделали бы честь фронтовой газете, однако он не посылал их туда, — боялся, что раскроют в нём художника и отзовут с передовой в армейский клуб. Он прятал карандаш, когда приближался кто–нибудь из командиров или политработников. После того как замполит в лагерях заставил его оформлять землянку к Новому году и поэтому лишний месяц не отпускал его на фронт, — Рюрик особенно опасался политработников; однако стоило им скрыться с глаз, как он снова усаживал перед собой солдата и продолжал рисунок.

К страсти рисовать людей прибавилась тоска по колориту. Он мечтал о масле. Но какое уж тут масло, когда у него не было даже акварельных красок. А природа обрушивала на него свои расцветки с неистовством сумасшедшего. То разорвёт оловянную смёрзшуюся мглу красная ракета, выхватив дублёную щёку перевалившегося через снежный бруствер разведчика, рассыплется в зените звёздочками; то в ослепительном белом сполохе разрыва сверкнёт воронёная сталь автомата, словно надраенная по ваксе бархаткой; то студёную глубину ночи, в которой тяжело наливаются кровавые звёзды, прочертят зелёные, малиновые и жёлтые трассы…

О, как хотелось всё это удержать в памяти!