Читаем Чемпионы полностью

Небо всё ещё было раскалённым, а солнце словно так и не сдвинулось с места, когда Михаил помчал малыша в Софиевку. Мотоцикл рычал, огрызался, вздрагивал на выбоинах, но упорно обгонял вереницы пленных, повозки, наполненные ранеными, санитарные автомобили. Над бесконечной степью висела жёлтая пыль. В кюветах лежали перевёрнутые вверх брюхом грузовики, разбитые походные кухни, валялись скрюченные трупы немецких солдат; на каждом шагу попадались винтовки, каски, автоматы, котелки. Наш подбитый танк перегородил дорогу. Михаил объехал его по обочине, промчался через сожжённую деревню; на площади толпились женщины и дети; подле детской коляски, гружёной скарбом, сидел старик… Дальше, дальше по шоссе, уступая путь мчащимся навстречу «студебеккерам», которые везли солдат в свеженьких гимнастёрках… Дальше, дальше — мимо лежащих на обочине плоских ящиков (один из них расколот — из него выпала красная, похожая на сигару мина с оперением на конце), мимо чадящего продсклада, который распространяет угарный запах горелого хлеба и спирта (в лопнувших от жара глиняных бутылках ещё горит фиолетовым пламенем ром)… Дальше, дальше, чтобы уйти от нарастающего гула немецких самолётов, которые наверняка сейчас обрушат бомбы на нашу артиллерию — чёрт бы побрал тягачи, они заняли всю дорогу… И вдобавок ко всему, громадная воронка, как ущелье, разрезала шоссе… Михаил ещё плотнее прижался к горячему тельцу малыша, сбросил газ и объехал воронку по искорёженной гусеницами обочине. А гул самолётов всё нарастал и, превратившись в грохот, заложил уши… Михаил поднял глаза: слава богу — пронесло!.. Но один из самолётов отделился, перевернулся через крыло, сверкнув красными колёсами; и едва Михаил успел сунуть мотоцикл в канаву и прикрыть собой мяконькое тельце малыша, как из–под крыла самолёта отделилась капля и сразу же превратилась в сплошной вой. Что–то лопнуло в ушах, но сквозь глухоту он всё–таки различил, как взвизгнули осколки и звонко ударили по тягачу, по орудию. Тотчас же грохнула вторая бомба — к счастью, дальше, чем первая, — лишь ветер детонационной волны хлестнул Михаила по щекам, — и он, увидев, с каким ужасом малыш смотрит на ощеренные жёлтые зубы мёртвой лошади, к которой приткнулся мотоцикл, решил, что лучше уж мчаться по шоссе, чем ждать здесь третьей бомбы… Мотоцикл взвыл, огрызнулся и, вырвавшись из потока тягачей, волочивших за собой тяжёлые орудия, ринулся вперёд, оставляя позади шлейф жёлтой пыли.

На горизонте дымились нефтебаки, за которыми была Софиевка. Навстречу проскакал верховой. Потом потянулась пехота, походные кухни, повозки, гружёные сапёрным имуществом. Нефтебаки уже догорали, их рваные края окутывал чёрный чад. Сразу же за холмом, перед Софиевкой, словно присев на корточки, стояли пушки. Пастухи гнали мимо них стадо мычащих коров. Улицы села были забиты газиками, «зисами», крытыми «студебеккерами». На площади подле колодца толпились солдаты, доставая котелками грязно–жёлтую воду. Надсадно гудя, сквозь их толпу пробивалась машина с красным крестом. Следуя за машиной, всё время притормаживая и отталкиваясь от пыльной дороги ногами, Михаил подъехал к зданию школы, в котором располагался медсанбат.

Ирины там не оказалось… Минут десять он ждал её подругу. Она вышла в окровавленном халате, всплеснула руками:

— Миша? Как будет рада Ирина! Она места себе не находит: всё твердит о наступлении.

— Где она? — грубо перебил её Михаил.

— Рядом. Вон в этом доме. Как удачно, что вы приехали: ей уже невозможно отказываться от машин. Начальник санбата сегодня даже накричал на неё: летучки уходят в город одна за другой — раненых полно. А она всё отказывается, ждёт, что вы приедете проститься, — ведь наступление началось так неожиданно… Идите к ней, я приду через полчаса.

— Хорошо, — сказал Михаил и подхватил малыша на руки. Тот впервые доверчиво прижался к нему и настороженно посмотрел на женщину.

— Миша, что это за мальчик?

— Приходите, всё расскажу.

Он взбежал по ступенькам и без стука толкнул рукой дверь.

По тому, как Ирина замерла в полуобороте, Михаил понял, что она ходила из угла в угол.

— Это ты? Ты? — заговорила она, захлёбываясь и продолжая стоять с прижатыми к груди руками. — Жив?

Её взгляд задержался на малыше; глаза, окаймлённые синевой, сверкнули, как антрацит, и она протянула к нему руки:

— Дай мне его. Откуда? Сирота? Боже мой! Иди ко мне, маленький!

Одной рукой она подхватила малыша, другой обняла Михаила, потянулась к нему на цыпочках, поцеловала в грязную щетинистую щёку. её живот упруго прижался к Михаилу, и — странно — впервые он не испытал неприятного чувства, которое невольно испытывал раньше, случайно прикасаясь к этому уродливому животу. Однако он тут же погасил возникшее чувство нежности и, стараясь предупредить отказ Ирины, сказал грубо:

— Ира, как хочешь, но я усыновлю этого мальчонку, — и когда она взглянула на него широко раскрытыми чёрными глазами, объяснил: — Его мать немцы застрелили почти при мне.

Прижимая малыша к налитой груди, она сказала: