Читаем Челтенхэм полностью

Особых трагедий удар, надо заметить, не вызвал, поскольку даже в те времена назвать эту местность густонаселенной было трудно, зато визуальный эффект приводил в изумление. По неизъяснимому капризу взрывной волны огромный пласт земной тверди между парком Каунти Форест и аэропортом Чикаго О’Хара в буквальном смысле слова встал дыбом и остался стоять под углом в сорок с небольшим градусов, удержав на себе бетонную круговерть многоярусной Роузмонтской развязки, фрагменты шоссе Толл Роуд и Кеннеди Экпрессуэй – плюс три этажа станции метро.

Переезд Чикаго на восток поменял послевоенную конфигурацию транспортных потоков, насыщенность дорожной сети западного берега Мичигана потеряла свое значение, и стало возможным претворить в жизнь амбициозный проект тогдашних властей: превратить чудовищный рубец на теле земли в грандиозный военный музей. Новоявленный холм и пространство под ним пронизали опоры, перекрытия и стальные конструкции, в залах разместилась небывалая по масштабам экспозиция подлинных и не очень подлинных экспонатов, и всевозможная электроника повела интерактивный рассказ о героических сражениях минувшей войны во всех подробностях. Крышей же исполинского сооружения так и осталась вывороченная из земли взрывом, но практически неповрежденная Роузмонтская развязка. Ее запрокинутые в небо обрубки хайвеев с опорными колоннадами, крылья разгонных полос, съездов и разъездов, нацеленные в облака полосы шоссе смотрелись фантасмагорически и производили неизгладимое впечатление – особенно при ночной подсветке. Неповторимые возможности и опасные прелести этого удивительного полигона мгновенно оценили чикагские байкеры, они же и окрестили его – в честь погибшего пригорода – Грэйвсендской стенкой.

Очень быстро образовались трассы – зеленые, тренировочные, для новичков, красные – для опытных мастеров, черные – для отпетых сорвиголов и так называемые пунктиры – серии прыжковых переходов для тех очумелых, кому и вовсе жизнь не дорога. Вскоре завоевать авторитет в байкерской среде, не показав чудес на Грэйвсендской стенке, стало вообще невозможно. Разумеется, формально подобные изощрения были запрещены, но полиция до поры до времени игрищам значения не придавала – ей хватало неприятностей со стрит-рейсингом, который в начале пятидесятых превратился в настоящее бедствие, да и если уж кто решил расшибить себе голову, то его все равно ни полиция, ни вообще никакой черт не остановит.

Да-с, и не без этого. Внушительное ограждение вокруг музея стало быстро обрастать мемориальными досками с полочками для цветов и разными столбиками-нашлепками с фотографиями и подвешенными мишками-пандами. Что ж, плох тот байкер, который забывает, что смерть всегда выглядывает у него из-за плеча и зорко следит за всеми промахами и случайностями. Самая большая и эффектная надпись из всего граффити, густо покрывавшего Стенку, как раз и красовалась на той самой «Ограде плача», метра на два выше всех горестных табличек. Стародавнее высказывание было сформулировано достаточно туманно, но мрачный смысл остался предельно ясен: «ЕСЛИ ТВЕРДО ЗНАЕШЬ, КУДА ЕХАТЬ – ЗАЧЕМ ВОЗВРАЩАТЬСЯ?» Таким образом, поэтическое выражение «кончить стенкой» приобретало конкретную топографическую привязку.

Память, несмотря на ее склонность к непостижимым причудам и невероятным коленцам, все же обладает милосердной способностью обходить то, что не хочется вспоминать. Это получается далеко не всегда и уж тем более не сразу, но теоретически такая возможность существует: если воспоминания достаточно долго не тревожить и не подкармливать эмоциями, они могут заснуть или даже умереть – правда, не до конца. Мэриэтт запретила себе вспоминать все, что связано с событиями на Грэйвсендской стенке, и это, несомненно, сыграло свою роль. Возможно, что и сам шок того дня, подобно контузии, вышиб многие подробности из ее сознания. Как бы то ни было, но уже годы спустя, уже разрешив себе вернуться мыслями в былое, она обнаружила, что может вспомнить очень немногое, да и то часто бессвязными и противоречивыми обрывками.

Почему-то запомнился участок пути к Грэйвсендской стенке – вроде бы проезжали между колонн под непонятной автострадой, где все сплошь заросло необычайно высокими травами – сколько потом Мэриэтт ни ломала голову, сколько раз ни проезжала по тому маршруту, ей так и не удалось отыскать это место.

Да и сама стенка представлялась странно – словно Мэриэтт смотрела на нее издалека, будто в перевернутый бинокль, а ведь они с Мэттом стояли вплотную, у самых ограждений. Кто там был вокруг, о чем шел разговор – стерлось бесследно. Даже лица Салли она была не в силах припомнить. Осталось лишь одно – небо, тишина и остановившийся в этом небе безмолвный «Тарантул».

Потом – желтая и шершавая клеенка под вспотевшей рукой в машине «Скорой помощи», умоляющие глаза матери, бледный рисунок кафельной плитки с наехавшим окаменелым шлепком криво положенной затирки в белом коридоре, и дальше – лицо бородатого хирурга в смятой темно-зеленой шапочке – он вышел и, поджав губы, горько покачал головой.