Читаем Челтенхэм полностью

– Есть один заказ – на иллюстрации. Так, ерундовина, но хорошему человеку не хочется отказывать. Набросаю, покажу, может, что-то и получится. Да разные есть идеи…

– И какое же у тебя творческое кредо?

– О, это уже серьезный разговор. Тебя это на самом деле интересует или это так, вопрос из вежливости?

– Вполне серьезно. Ты пейзажист или портретист?

– Подержи минутку эти шланги, я слезу… Девушке, которая наизусть знает Гомера и Шекспира, можно верить на слово… Я не придерживаюсь никакого конкретного жанра. Тут вот какая история… Послушаешь две минуты?

– Послушаю.

– Видишь ли, искусство до сих пор пребывает в плену у древних греков. С одной стороны, они его создали – и это замечательно, с другой стороны, что очень плохо, они создали канон. Жизнь – это одно, искусство – другое, служение муз и вся прочая чепуха. Римляне сделали шаг в правильном направлении, отошли от греческого канона, стали изображать жизнь в натуральную величину, со всеми безобразиями, бородавками и прочим… но у них было мало времени, они мало что успели. Потом воцарился церковный канон, и вообще все пошло прахом. А дальше – эпоха Возрождения, и все сначала – искусство ради искусства. Рафаэль – это прекрасно, но это тупик. В этом тупике искусство и беснуется, иногда очень красиво беснуется, но выхода-то все равно нет.

– И где же выход?

– Выход есть, но у людей головы настолько замусорены, что они знают, но не понимают, смотрят – и не видят. Искусство – это же чистейшей воды конвенционализм. Двадцать костяных старцев-академиков договариваются: это мы считаем искусством, а вот это – нет. Рафаэль – это искусство, а импрессионисты – это так, дурной тон. Потом проходит сто лет, и другие, такие же закоренелые деды говорят: да, импрессионизм – это искусство, а вот Пикассо – это просто кич, так и будем считать. Еще сто лет, и дюжина следующих авторитетных идиотов объявляет миру: ребята, Пикассо – это шедевр, а Энди Уорхолл – дешевая поделка. И так до бесконечности, заколдованный круг! Прорыв – это модерн, рубеж веков, когда человечество наконец осознало, что искусство – это как воздух, которым мы дышим, что искусством может быть все – от живописного шедевра до любой железки и деревяшки… Не случайно модерн – это зарождение дизайна.

– Я очень люблю Густава Климта, – сказала Мэриэтт.

Салли вновь уставился на нее с восхищением, а Мэриэтт зачарованно смотрела в его глаза, которые, как известно, окна души. За этими окнами видела незнакомый, волшебный и очень праздничный мир.

– За последние десять минут ты потрясаешь меня уже в третий раз, – сказал он. – Представь, я сам сумасшедший поклонник Климта. А ты знаешь, что через месяц в Нью-Йорке его выставка? Собрания частных коллекций? Поедем?

* * *

И дальше началось. Маховик стронулся с мертвой точки. С утра до вечера лишь одно: «Салли, Салли, Салли». Гулкий и особенно мягкий звук двигателя «Тарантула». Он слышен издалека, и от него прыгает сердце. Невероятный гудок – словно у локомотива. Разговоры о живописи и книгах, поездка на барбекю – Салли мастерски жарил мясо, потом на озеро – Салли совершенно не умел обращаться с веслами, потом он рисовал ее портрет – «Твой отец был прекрасный художник, почему же он ни разу тебя не нарисовал?» Отношения стремительно наращивали обороты. У нее – клиника, у него – мастерская, но в оставшееся время они почти не разлучались, о чем-то все время спорили, что-то друг другу постоянно доказывали, Салли рисовал ее бессчетное количество раз, а в это время, согласно концепции великого сердцеведа Стендаля, между ними что-то росло и кристаллизовалось.

* * *

Ливень, окно мансарды распахнулось, Салли полез закрывать, взялся за ручку, и в тот же момент поворотно-откидная створка вдруг перестала быть и поворотной и откидной, а провалилась вниз и зависла как раз на той интеллектуальной железяке, которая и должна была обеспечивать ее универсальное вращение во всех плоскостях. Прямоугольная колонна дождя привольно вступила в комнату. Салли помчался за табуреткой:

– Мэриэтт, подержи там, снизу!

– Тут что-то не пускает!

– А, черт, у меня же там куртка висела! Сушить повесил, ха-ха… Сбрось ее на пол!

– Застряла!

– Там вешалка, просто выдерни ее!

В итоге трехстекольное чудище встало на место, и, промокшие насквозь, они остались стоять, глядя друг на друга, и тут поняли, что если сейчас не поцелуются, произойдет конец света, небо упадет на землю, Мичиган выйдет из берегов. Салли взял ее за плечи, Мэриэтт почувствовала жар его рук сквозь мокрую ткань, и тут как чека вылетела из гранаты. Обоих словно прорвало – они целовались не просто увлеченно, а самозабвенно и едва ли не с яростью, сдавленно рыча и подвывая.

– Я полюбил тебя с первой же минуты. У тебя неисчерпаемая внешность.

– Что это значит? – прошептала она – сердце колотилось так, что отдавало в горло.

– Внешность любого человека, – тоже шепотом ответил Салли, – это пять-шесть планов. Увидел их – и все ясно. А на тебя можно смотреть, как на море. Все время что-то новое. Или как слушать музыку – никогда не знаешь, что будет дальше. Господи, как же я тебя люблю.