Читаем Челтенхэм полностью

Что, собственно, произошло, Джулианна даже не поняла. В памяти застряла лишь дурацкая ассоциация со стриптизершей, извивающейся у шеста. Точно. Налетчик вдруг крутанулся вокруг ручки швабры так, что ноги взлетели в воздух, и приземлился прямиком на голову, причем раздавшийся хруст сообщил грамотной в вопросах анатомии Джулианне, что дело вряд ли ограничилось шейными позвонками, а, пожалуй, дошло и до основания черепа.

Первым среагировал парень, стоявший в дверях. Оскалившись и не боясь привлечь чьего-то внимания, он дважды пальнул в обидчика. Но фокус в том, что на том самом месте, кроме бездыханного тела, придавившего собственный пистолет, уже никого не было – пули засели в музыкальном автомате напротив, тот включился, замигал огоньками, но играть ничего не стал. Зато официант со своей шваброй волшебным образом, за которым не поспевало зрение, вырос буквально за плечом бандита. Совершенно танцевальный поворот на сдвинутых каблуках, отполированная деревяшка нырнула под вооруженную руку, и на сей раз послышался уже не хруст, а откровенный треск, и затем громовой вопль, перешедший в вой, который, в свою очередь, оборвал выстрел. Это главарь, отвлекшись от кассы, денег и Мо, обернулся и, второпях промахнувшись, всадил пулю в глотку товарищу, заставив всех вокруг некоторое время слушать тошнотворный хрип и бульканье.

Благодаря этому промаху атаман, наверное, на четверть секунды упустил из виду противника, и очень напрасно – гильза еще не коснулась пола, затвор еще ехал на место, а тощий меланхолик уже стоял перед прилавком с кофейными автоматами. Дальнейшее вызывало ассоциации уже не со стриптизом, а с бильярдом. Подобно кию в шар, рукоять боевой швабры врезалась в голову супостата между носом и зубами, и с силой, которую трудно было даже предположить в худосочном теле борца за справедливость – покинутый преступными пальцами пистолет, казалось, еще мгновение висел в воздухе на прежнем месте, перед тем как со стуком приземлиться на крышку стойки, а дальше – на пол. Сам же владелец пальцев и пистолета, задрав руки в неожиданном подобии приветственного жеста, отлетел к стене, оставляя в воздухе красно-капельный шлейф и откинув голову так, что о трубы и вентили у окна, выходившего на кирпичную стену того самого, указанного на вывеске тупика, он ударился не затылком, а теменем.

На этом ограбление завершилось. Немногочисленные посетители кафе, едва придя в себя, удостоили своего защитника овации, и началась обычная в таких случаях суматоха. Старый Мо, в отличие от публики, в восторг отнюдь не пришел и разразился криками и руганью. Ему-де никакие заступники не нужны, он бы вполне уладил дело миром, все под контролем, и, как поняла Джулианна, он вовсе не собирался портить отношения с кем-то-там-такое. Словом, храбреца-неудачника (тут только выяснилось, что зовут его Гарри) уволили, в прямом смысле слова не отходя от им же спасенной кассы. Тогда Джулианна даже не догадывалась, сколько увольнений Гарри ей еще предстоит пережить. Дальше приехала полиция, пришлось ехать давать показания, и как-то так получилось, что из участка они вышли вместе.

– Так, – сказала Джулианна. – Ты безработный. Как я понимаю, тебе еще и жить негде.

– Ты очень красивая, – сказал Гарри. – У тебя варварская красота. Как у языческой жрицы. И глаза раскосые.

Джулианна была человеком не злым, но жестким, с твердыми принципами, закаленными в жизненной борьбе. К всевозможным «несчастненьким» она относилась крайне скептически. Многолетний опыт работы в приемном отделении говорил, что горестная личина ущербности или увечности обычно умело маскирует далеко не лучшие человеческие побуждения – только прояви побольше участия к какому-нибудь убогому, и он мгновенно и беззастенчиво усядется тебе на голову! В самом деле, так удобно, когда все вокруг тебя жалеют и сочувствуют!

Но в этом человеке (кстати, он был явно моложе ее) крылось нечто иное, неподдельное. Он явно не собирался ни просить, ни использовать, в нем была подавляющая отстраненность, словно не от мира сего, и Джулианной он любовался отрешенно и грустно, будто с некоего дальнего берега. «Ох, – подумала старшая сестра, – боюсь, ему все равно, где спать и что есть».

«Ни за что!» – с ужасом приказала она себе, но было поздно. Тристановское мгновение подстерегло ее там, где этого меньше всего можно было ожидать. В душу к Джулианне слетел ангел и без слов сказал: «Вот твой крест и твое счастье. Неси его, сколько можешь, и потом – сколько надо».

Джулианна зажмурилась что было сил, попыталась представить лицо Джорджа Соммерсби, и почти со страхом поняла, что не может. Даже сквозь стиснутые веки ей светили серо-голубые глаза Гарри.

– Пойдем, – со злостью на себя сказала Джулианна. – Кажется, я знаю, где ты сегодня будешь ночевать.

В тот же вечер, прямо в постели, он закатил ей первую, не слишком шумную, но долгоиграющую истерику. Переживая дневные события, Гарри рыдал и клял самого себя: