Читаем Che полностью

Что-то пытались объяснить буддийские школы, но ушли в заблуждения.

Человек слеп и ничего не знает. Его очень легко ввести в заблуждение, очень легко обмануть, запутать.

Я совершенно растерян, но мне все это очень нравится, мне интересна жизнь. Ты понимаешь меня, че?

Время подчиняется лишь закону,

Данному им самим;

И камень скатывается по склону

Вниз - цел и невредим;

И стрела, пущенная умелой рукою,

Достигает обычно центра мишени;

И кому-то все же дается такое

Состояние - без ощущений,

Без колебаний, без фраз, без мыслей,

Без строк и домыслов - плача пера,

Только воспоминания привкус кислый,

Как то, что не случилось вчера.

Жабье и рыбное

Липкое чувство,

Что все не так;

Кажусь себе ртом,

Кормящим желудок...

Живот надрывался, жирел и разбухал, а потом - пытался избавиться от набившей его пищи при помощи тошноты. И это всегда вызывало у меня лишь одно воспоминание: когда-то я был с одной женщиной. И мы были с ней одно...

Она стучала бусами о ладонь, перекладывала их из одной руки в другую, пластмассовый жемчуг издавал странные звуки, а она одевала бусы на шею в несколько рядов, снимала, цепляла за уши, голову и бормотала: "И перья страуса склоненные в моем качаются мозгу..."

Но так недолго... А жалею я об этом всю жизнь.

Бывает: обронишь фразу, взгляд, намек, а потом жалеешь. Так было и с ней - она была моим моментальным наитием. Скрытым шансом.

Я ушел, отпустил и отступил.

Устал заранее, и...

Вчера пытался представить себе жизнь. И не смог.

Когда я был маленьким, маленьким мальчиком, мне всегда хотелось, чтобы у меня не было родителей. Т.е. я не хотел, чтобы мои мама и папа умерли. Я считал, что было бы лучше, если бы их просто никогда не существовало.

Во всех книжках, которые я читал, дети были сиротами. И мне казалось, что будь я сиротой, про меня тоже написали бы хорошую книгу. И вообще, я обрел бы свободу. Свободу и страдание, потому что когда нет родителей, -это значит, что у человека трагедия. И я мог бы быть художником или наркоманом, или еще кем-то, кем стыдно быть, когда у тебя есть родственники.

Ведь нельзя огорчать родителей.

Нельзя прийти домой и заявить: "Мама, я -- наркоман". Дескать, не принимаю несовершенства этого мира и плевать мне на все.

Нельзя.

В душе же я всегда чувствовал себя сиротой. Иногда даже не понимал, почему это мам одевает меня, куда-то ведет, запрещает что-то делать, вытирает нос.

Как я хотел стать "маленьким оборвышем", "без семьи", "ребенком подземелья"! Это было для меня равносильно тому, чтобы стать личностью.

А вчера мне приснился сон -- будто я превратился в уродца на кривых ножках, с лицом, подобным разварившемуся картофелю -- как у голландцев, помнишь?

И еще, че.

Если голос пронзает тебя:

-- Это снова не ты... Не ты... -- НЕ ВЕРЬ.

Ты просто растешь.

Или падаешь.

Ты с разбега бросаешься в холод, оплаченный кровью,

Выпадаешь из поезда жизни, и - носом - в снег.

И, вдохнув паровозную гарь, ты поставишь условие:

Так и лежать, не разжимая распухших век.

Так и глядеть, лишь в себя, отражаясь в зрачках,

Так и вдыхать, смакуя, смесь мороза и гари,

Чтобы услышать - голос скрипки о двух смычках

Прорезает насквозь все извилины двух полушарий.

И, наконец, свой последний вдох уподобить такту,

Что замыкает мелодию, образуя круг...

И отправить себя убегать взапуски по тракту,

Избежав счастливо объятий оставленных рук.

Я помню эти твои слова. И ты помнишь. Прошли годы до и годы после, мы все живем так, как будто и не было ничего сказано. А я помню, как ты это сказала. И ты. Ты лежала почти неподвижно со мною рядом, близко-близко, закрытый, спрятанный свет лампы, ты недовольно-нежно царапаешь длинными ногтями свое бледное, красивое лицо, шею, плечи...

В ту ночь нам принесли хорошее, чистое, в комочках вещество, которое, стоит раз попробовать, пускает в глубину твоего Я зародыш и ты всю жизнь вынашиваешь этого ребенка внутри себя, и ждешь, что он закричит свое громкое "хочу!" и пойдешь, найдешь, купишь.

Мы заплывали далеко, мы ныряли глубоко, мы качались на волнах вверх-вниз, вверх-вниз. Жарко. И, не открывая глаз, ты прошептала: "Я счастлива, я --люблю."

Пустой стул, твое место, чашка в жирно-алых губах помады, я в бреду и жду тебя. Мы должны с тобой уехать: зачем? Слушать музыку, смотреть жизнь, разговаривать с кем-то новым и нам будет о чем поговорить. Ты должна прийти реальной, у тебя вчера были дела. Я же... Тоже живу. Техно. Orbital целых два дня - я что-то читаю. Я небездарно обдолбался. Я жду тебя. Хочешь, я для тебя сделаю ширму - деревянный зеленый забор, я напишу на нем свои мысли, я расклею свои объявления, я просверлю маленькую дырочку в нем, чтобы подглядывать за тобой, когда ты отгородишься от мира, желая остаться одной?

Ты так и не пришла, че.

А я?

Ты писала мне или себе, что-то о непонятной жизни, о неясности дней, о ленивой натуре.

Ты часто повторяла одни и те же слова, одни и те же.

Мы разговаривали с тобой о пустоте, в пустоту, с пустотой.

Если слово произносить много раз, одно-единственное слово, скороговоркой - оно теряет свой смысл.

Ты это знаешь. И я.

Все вокруг имеет свой смысл, свое значение, все имеет и все.