Читаем Часы, идущие назад полностью

Широкая кровать, вся влажная от их пота, со скомканным бельем, упавшим на пол парчовым покрывалом. Покрывало синее, в лилиях, и шелковые обои такие же. Эти ткани делали на фабрике, Шубниковы любили синий и золото.

Она ощущала на себе его тяжесть. Он лежал на ней, прижимая ее к влажной простыне, закрывая собой и все еще был в ней. Они заснули мгновенно, сладко обессиленные. Но вот во сне он повернулся на бок, выбросил руку в сторону, словно отпуская ее на волю.

Елена Мрозовская отстранилась, приподнялась на локтях. Все было новым в это солнечное утро. И ее тело, и мысли, и мечты. И он… Игорь…

Она тихонько встала и сразу увидела себя в огромном зеркале спальни – обнаженную, с рассыпавшимися по плечам темными волосами. Отражение походило на хороший фотоснимок. Свет окутывал тело золотистой дымкой. В этот момент Елена Мрозовская не критиковала себя, не искала, как обычно, во всем изъяны, а любила себя и любовалась собой. А когда ее взгляд упал на него, ее затопила волна восхищения.

Мужское обнаженное тело… Античный торс, сильные руки, бедра, линия спины, бугры мускулов. Да, почти античная красота, мощь. Фотогеничность потрясающая. Когда-нибудь время придет и для таких фотографий, портретов натуры, где все обнажено и прекрасно. Новый, двадцатый век откроет новые грани человеческой красоты и сделает доступным то, что было табу, снимая запреты.

Игорь Бахметьев перевернулся во сне на спину. Мрозовская увидела его целиком – улыбнулась и густо покраснела. Ооооо, неееет… Это все же так интимно, это не для публичного показа на фотопортрете «Спящего героя». Ненасытный даже во сне…

Она снова окинула себя взглядом в зеркале – да, это любовь, Леночка. Свободная любовь, о которой вы столь пылко разглагольствовали на заседаниях женского эмансипированного кружка, ратуя за феминизм и равноправие полов. Ты влюбилась в него сама, а он после года и шести месяцев разлуки, после страшной катастрофы прислал тебе с курьером четыре тысячи рублей и попросил снова приехать фотографировать. А потом оказалось, что он тоже любит тебя… Он так сказал. И соблазнил тебя в темноте, как наивную пастушку из романса. И ты отдалась ему. Вы теперь на равных. Вы равны. Вы свободные любовники. Радует ли это тебя, Леночка?

Радует.

Елена Мрозовская дотронулась до зеркала. Радует. Потому что это такое наслаждение и счастье, за которое можно и жизнь отдать. Вот сейчас, в этот миг. И потом. И всегда. И бедные, бедные, обделенные судьбой те, кто не знает этого, кто страшится любви. Кто изгоняет из своего бытия всю радость, всю эту горячку, страсть, порыв чувств, прикрываясь религией и моралью как щитом.

«Как он обнимал меня крепко, так что захватывало дух…

И я ощущала себя в его сильных руках пушинкой, легкокрылой нимфой, я, которая таскает на плечах тяжелые треноги для фотоаппарата и еле утягивается в тесный корсет…

Как он шептал мне «Леночка, счастье…» и целовал соски…

Как я кричала от наслаждения, потому что невозможно было сдержать эти вопли – так было хорошо… Сладко, когда он меня любил сильно и глубоко.

Принести бы сюда фотоаппарат, поставить на треногу и сфотографировать нас, как есть – влюбленных, нагих, жадных, счастливых, свободных. Да, возможно, сбившихся с праведного пути, но получивших гораздо больше…

Сфотографировать и выставить. Пусть смотрят. Пусть завидуют. И пусть орут, бросают свои камни, осуждают.

Но все равно завидуют.

Это жизнь, как она есть. И она бывает счастливой. И теперь я знаю это наверняка. На своем женском опыте».

Он что-то прошептал во сне. Елена Мрозовская смотрела в его лицо. Она бесконечно любила его и была ему благодарна.

Надо помогать ему во всем. И отбросить свои глупые мысли. И подозрения. Надо закончить работу для медицинского освидетельствования этой сумасшедшей. И пусть ее не отправят на каторгу, пусть запрут здесь на веки вечные под врачебным надзором. А все остальное…

Все остальное надо просто беспристрастно изучить. Взглянуть на все под прагматичным углом, по-современному. И снова вернуть в их семейный архив.

Она подняла с пола парчовое покрывало и закуталась в него, как в тогу. Обозрела свои вещи, раскиданные по полу – чулки, панталоны, туфелька, мятая юбка… А вон его рубашка… «Если одеваться здесь, он проснется. Пусть спит. А я…»

Она нашла на полу ключи от фотолаборатории и выскользнула из спальни. На секунду задержалась на пороге. А чья это спальня? Неужели та, брачная?.. Нет, нет, он бы не принес ее в ту спальню на руках. Здесь в углу книжный шкаф и бюро со сложенными стопкой кожаными гроссбухами и тетрадями. Может, здесь жил Савва? Или их отец – старый Шубников? В этом доме десятки комнат и спален.

В фотолаборатории она сначала зажгла красный свет в лампе. Проверила – все в порядке. Потушила красный и открыла ставни узкого окна. Немного солнца не помешает даже здесь. Надо все закончить.

Она погрузилась в работу, то и дело поправляя свое нелепое одеяние, сползающее с полных плеч.

И внезапно…

Она ощутила, что он рядом.

Надо же, как тихо вошел – ни звука шагов, ни скрипа двери.