Читаем Часы, идущие назад полностью

Он стоял перед ней так близко, что его широкая грудь почти касалась ее груди.

– Бросила меня одного…

– Не бросила, – она улыбалась радостно и смущенно. – Надо сделать. Это же моя работа.

– Какая ты красивая… Хочу тебя опять…

Она снова оказалась в кольце его рук. Он тоже пренебрег одеждой. Замотал вокруг бедер полотенце. Он был похож на египетского воина, которого она видела на раскрашенном барельефе в Лувре. И Мрозовская при виде его обнаженного торса ощутила знакомую дрожь в коленях. Трепет…

Превозмогая себя, она повернулась к проявочному столу. Он не отпускал ее, целовал сзади в шею в завитки волос. Целовал ей ухо.

– Мои фото вышли недурно. Ее… Глафиры тоже. Она Аглаю фотографировала в детстве. Это ведь Аглая в зимнем саду?

– Да.

– А остальное? Игорь, что это, по-твоему?

Он смотрел на изображения из-за ее плеча.

– Это, наверное, из книг переснято.

– Их каких книг?

– Их отца. Ее свекра. После него осталось много всего. Мамонт потом сжег.

– То есть как?

– Перед тем как застрелиться. В камине в его кабинете было полно золы и каких-то ошметков, обгорелых страниц. Я сам видел, когда я… когда мы вошли туда с полицией. С приставом.

– Здесь фото гравюр и надписи на латыни, только разобрать невозможно. Эти фигуры на циферблатах… И это поразительное фото Глафиры с лупой и башней с часами! Совмещенное изображение. Она словно хочет всем этим что-то сказать. Зачем же Мамонт сжег книги своего отца?

– Я не знаю. На него тоже накатывало. Порой я не узнавал его – словно другой человек. Он изменился. У него тоже были свои странности.

– Какие? – Мрозовская спрашивала, а руки ее ловко делали свое дело.

– Ну, он вбил себе в голову разную чушь.

– Что, например?

– У них были разные спальни с Глафирой. Он мне сказал – она настояла после рождения Прасковьи.

– Это обычное дело. Возможно, ей нездоровилось.

– И я ему это говорил. Но он… Он мои слова пропускал мимо ушей. А когда появилась собака…

– Собака? Что за собака?

– Та, что на фотографии с Глафирой. Ты фото сделала с пластин, что нашлись здесь, в фотолаборатории, – тогда, полтора года назад, помнишь?

– Да. А при чем тут собака?

– Она привезла ее с собой. Ездила в Москву за покупками. Наверное, там и приобрела. Черный здоровый кобель. Кажется, дог. Я не разбираюсь в породах. Она с ним не расставалась. Он всюду за ней ходил – без поводка, в ошейнике. И спал в ее спальне, охранял. А Мамонт…

– Что Мамонт? – она обернулась к нему.

– Он… Когда Глафира объявила, что беременна снова… А потом родилась Аглая…

– Так что Мамонт?

Игорь Бахметьев взял ее лицо в свои ладони.

– Это все горячечный бред. Они все были больны. Это как чума… Мамонт тоже не смог этому противостоять.

– Чему? Игорь?

Поцелуй. Он приник к ее губам, сжал ее так, что у нее снова перехватило дыхание. Он затыкает ей рот… опять… целует… ооооо, целует, целует, раздвигает коленом ее ноги.

– Игорь, не здесь, пожалуйста…

– Умираю без тебя… Леночка, королевна… Хочу тебя здесь, сейчас…

Он прижал ее к проявочному столику, одновременно обнимая все крепче и медленно стягивая с ее плеч, груди, бедер парчовое покрывало. Дернул резко свою набедренную повязку – полотенце упало на пол. Он приподнял ее, раздвигая ее ноги, и вошел так стремительно и сильно, что она пронзительно закричала и почти сразу кончила, потому что она сама так сильно и страстно хотела его в этот миг.

Полетела на пол какая-то склянка с химикатами. Перед глазами Мрозовской все плыло, вспыхивали огни, она слышал его стоны, он не контролировал себя, он шел к цели…

В дверь лаборатории громко постучали. Потом заполошно забарабанили.

– Что там еще? – прошептал Бахметьев, – Что?!

– Барин! Ваше благородие! Беда!

– Пошли все к черту!!!

– Ваше благородие! Беда!

Кричали сразу несколько голосов – лакеи, другая прислуга – горничные, повара.

Он толкнул так глубоко, что она кончила еще раз. И он выплеснулся весь без остатка, она ощутила жар его семени у себя внутри. Они еще не могли оторваться друг от друга, он подхватил ее под колени одной рукой, понес к двери, не отпуская. Мрозовская плохо соображала, не могла прийти в себя, она трепетала от восторга и наслаждения, все по-прежнему плыло, кружилось, переливаясь то радугой, то вспыхивая синими молниями.

Он открыл дверь так, что было видно лишь его лицо, скрывая ее – свою сладкую ношу. Но прислуга, сгрудившаяся за дверью, все равно узрела ее руку, обвившую его шею.

– Что за базар?! – рыкнул он, как лев.

– Беда, ваше благородие! Горничная Варька… Варвара… прибежала оттуда… там… О господи! Да вы взгляните на нее!

Игорь Бахметьев захлопнул дверь у них перед носом. Коснулся лица Мрозовской, лаская кожу, и отпустил ее.

– Надо взглянуть, что там стряслось.

Поднял с пола полотенце, снова замотал вокруг бедер и ринулся из фотолаборатории.

Через пять минут Елена Мрозовская на нетвердых ногах, все в той же нелепой парчовой тоге, вышла за ним следом.

Голоса, шум где-то в холле или в людской… или в кухне…

Она шла полураздетая, пытаясь собрать в кулак всю свою гордость. Прислуга теперь все знает… Стыд? Долой стыд? Ооооооо!