Читаем Час Самайна полностью

— Случайно, как и ты меня... — ответила Женя.

— Цветы нравятся? В первый раз купил — до этого никог­да! Меня спрашивают, какие ты любишь? А я не знаю! Выбрал эти. По-моему, красивые.

— Красивые, — согласилась Женя. — Белые люблю.

— Тогда, может, чаем угостишь? — И, взглянув на нее, ис­правился: — Угостите...

— Зачем? Чтобы снова приставал? — спросила Женя. Этот увалень уже не казался ей таким страшным, как в прошлый раз.

— Да ни за что! — вырвалось у Николая. — Что я, дурень — снова сидеть там?! — И он опасливо посмотрел на лужу, ко­торая никак не хотела уменьшаться из-за постоянных весен­них дождей и зловеще поблескивала грязной водой.

— Смотри! — И Женя милостиво взяла его с собой.

Николай оказался очень веселым, играл с подросшей Аню­той, прибил вечно падающую вешалку с одеждой и по первому сигналу безропотно отправился домой. В воскресенье он за­явился без приглашения с самого утра, с ведром извести и бан­кой краски и бесцеремонно выставил Женю с Анютой на улицу, заявив, что нужно кое-что подремонтировать в комнате.

«Ремонта здесь никогда не было», — подумала Женя, отправляясь гулять с дочкой. С тех пор Николай стал у них гостем, неожиданно появляясь, а затем исчезая на недели. Когда его долго не было, Женя испытывала дискомфорт, словно лишилась шкафа для одежды. Любви к нему она не чувствова­ла. У них не было близких отношений, и Жене даже стало казать­ся, что тот случай с попыткой насилия ей пригрезился. И толь­ко опасливое отношение к ней Николая подтверждало, что это все-таки произошло.

Она больше не видела Николая выпившим, он никогда не при­носил вино. Женя его ни о чем не расспрашивала, считая, что это ни к чему, так как планов совместного будущего не строила, но через полгода Николай сделал ей предложение. Она не заду­мываясь отказала. Через месяц он повторил попытку. Она рас­смеялась, обещала подумать и забыла о своем обещании. Тем временем Анюта все сильнее привязывалась к Николаю, а Женю все чаще ставила в тупик вопросом, когда вернется папа. А он такой же сильный, как дядя Николай? А он умеет делать «ло­шадку», как дядя Николай? И Женя потихоньку сдавалась...

— Кто ты и откуда? Чем занимаешься, где работаешь? Ведь я только и знаю, что ты учишься в университете на вечер­нем, — решив, что время пришло, спросила Женя.

— Из Ярославской области, деревенский, в шестнадцатом году, в двадцать лет, попал на фронт. Сразу принял сторону большевиков, член партии с девятнадцатого. Воевал, был ра­нен. Учился на рабфаке, сейчас в университете. Живу в ком­нате, вдвоем с товарищем.

— Но ты же где-то работаешь, раз учишься на вечернем? Николай замялся, покраснел и еле выдавил:

— В ГПУ.                           

Это показалось Жене удивительным. Она не могла предста­вить себе Николая в роли «карающего меча революции» — он был такой домашний, хозяйственный. Еще через месяц Николай перебрался к Жене, и вскоре они узаконили свои отношения. Свадьбу не справляли, просто потихоньку расписались, взяв свидетелей со стороны, поскольку не хотели приглашать своих сотрудников. Фамилию Женя оставила свою. О изменившемся семейном положении она поставила в известность только Барченко, и тот не преминул как-то вечером их навестить. Николай ему не понравился, но он не стал распространяться на эту тему, лишь, вздохнув, посмотрел Жене в глаза.

— Анюте нужен отец, — сказала она, прочитав молчаливый вопрос-упрек.

— Каждый выбирает свое болото, — медленно произнес Александр Васильевич. — Извини, Женя. Просто желаю тебе добра и счастья. А он... Дай Бог, чтобы я ошибся...

— 39 —

Хроника Плачущей Луны. Яков Блюмкин. Октябрь 1929 года

В день праздника Шмини Ацерет[23], когда правоверные евреи собираются в синагогах и молятся о дожде дающем и поминают умерших, Яков Блюмкин вспомнил, что он еврей и обратился к Богу, так как больше рассчитывать было не на кого, а положе­ние у него сложилось катастрофическое.

Всего полтора месяца назад, по возвращении с Ближнего Вос­тока и доклада членам ЦК партии о работе агентурной сети в Тур­ции, Египте, Сирии, Ливане, Иордании, Палестине, которой он руководил, сам товарищ Менжинский пригласил его на обед к зависти коллег-сослуживцев, небезосновательно полагающих, что за этим последует новое назначение, а значит повышение. Знакомый по Одессе, сын сапожника, Меир Трилиссер, а ныне всесильный руководитель иностранного отдела ГПУ и прямой его начальник дружески хлопнул его по плечу и заявил:

— Далеко пойдешь — если под ноги смотреть будешь! Смот­ри, Яша: на гору трудно взобраться, но легко упасть! Тогда Блюмкин рассмеялся и сказал, что после ледяных гор Тибета ему уже ничего не страшно.