Читаем Час Самайна полностью

— А я и до сих пор не знаю, что в нем. Он твой. Хочешь — можешь порвать не вскрывая. Извини, я пойду. Много работы. Приду послезавтра, так что выздоравливай. — И он, кивнув, вышел из палаты.

Конверт был тонкий и легко порвался на мелкие кусочки. Она тщательно собрала их и, завернув в газету, спрятала под подушку. Вдруг ощутив необычную слабость, Женя уснула. Проснулась лишь на следующее утро и с удивлением поняла, что ночью ей ничего не снилось. Встала, слегка покачиваясь от легкого головокружения, пошла в туалетную комнату и со­жгла разорванное письмо. С того времени она быстро пошла на поправку и через неделю была уже дома.

Выйдя на работу, первым делом Женя зашла в кабинет Бар­ченко и настояла, чтобы он вскрыл сейф, достал письмо под номером четыре и прочитал. Она стояла напротив, бледная, взволнованная, и ждала, пока Барченко закончит читать.

— Спасибо, — сказал Барченко, — но я не фаталист. При­знать неразрывную цепь происходящих событий, которую ничто не может нарушить, — это значит признать существо­вание демиурга (сценария, в котором все заранее расписано, и ничто не может нарушить этот порядок), тем самым отрицая роль случая. Я признаю детерминизм[22], ясновидение, предугадывание событий, но не признаю их нерушимость. Судя по тому, как ты описала, это произойдет нескоро, и цепочка событий, которая выстраивается сейчас, может быть нарушена. В любом случае, я исследователь и как ученый буду идти до конца, даже предполагая подобный исход.

Женя, лишившись Гали, чувствовала себя крайне одиноко и, практически превратившись в затворницу, после работы сразу спешила домой или в институт. Она часто вспоминала слова Гали «Не вижу людей», сейчас полностью осознав их скрытый смысл.

Из Монголии вернулся Блюмкин — как поговаривали за его спиной, по настоятельным просьбам монгольских товарищей, далеко не ангелов, но возмущенных проявляемой им необыкно­венной жестокостью к врагам революции. Он стал еще самоуве­реннее и наглее. Покончив с временной «крышей» в министер­стве торговли, Блюмкин вновь легализировался в иностранном отделе ГПУ. О его подвигах ходили легенды в стенах самого бесстрастного учреждения на Малой Лубянке — ОГПУ. Расска­зывали, что Яков в одиночку, под видом ламы, обошел весь Тибет, собирая информацию о находящихся там англичанах, а когда его, заподозрив, арестовали, ухитрился сбежать, захва­тив секретные документы. Скрываясь от преследования, ис­пользовал остроумный ход — под видом английского солдата находился в рядах самих преследователей.

Блюмкина боялись, ему завидовали, но никто не сомневал­ся, что его ожидает головокружительное восхождение по слу­жебной лестнице. Когда его кумир и покровитель Троцкий отправился в изгнание, а на троцкистов была объявлена охота, Блюмкин не побоялся пойти к своему начальнику, Трилиссеру, и заявить, что считает это большой ошибкой.

— Яков, идите работайте, — ответил ему Трилиссер. — И не путайте: здесь не занимаются политикой, здесь ее делают!

Близость к Троцкому никак не отразилась на Блюмкине. Он по-прежнему был в «фаворе», по вечерам кутил в дорогих рес­торанах, менял женщин и друзей, иногда «крапал» стихи, кото­рые даже появлялись в партийной «Правде». После неудачных блужданий по Тибету он потерял всякий интерес к лаборатории Барченко и, казалось, забыл о существовании Жени.

— 38 —

Весной у Жени начался роман с Николаем Наседкиным, как и она, студентом-вечерником, только с другого факультета. Николай был большим, шумным, любителем выпить, а при случае и подраться. После двух встреч он попытался залезть к ней под юбку прямо в подъезде дома, где Женя жила.

«Это у меня уже было. — Жене вспомнилась ванная комна­та, пьяный Блюмкин, постоянно дергающаяся дверь и собст­венное бессилие. — Неужели я такая слабая?»

То, чему она научилась за эти годы, подняло в ее душе бурю, трансформировавшуюся в энергию, которая, казалось, фон­таном начала бить из глаз. Женины глаза заставили его встре­титься с ней взглядом, и Николай уже не мог отвести взор. Его руки начали слабеть. Кроме зрительного, она использовала звуковое, вербальное внушение, чувствуя, как у того слабеет хватка, и вскоре он был в полной ее власти. Женя не успоко­илась, пока не вывела Николая из подъезда и не посадила, в буквальном смысле, в лужу. Приказав ему не подниматься два часа, вернулась домой. Перед тем как лечь спать, еще раз посмотрела в окно — в свете слабого уличного фонаря он продолжал послушно сидеть в луже.

После этого она старалась с Николаем не встречаться, не зная, как он себя поведет. Женя не была уверена в возможности использовать свой дар в любой момент. Пока ей удава­лось входить в соответствующее состояние только после ряда специальных упражнений, которые требовали времени, и слу­чай с Николаем был в ее практике пока единственным.

Николай ее подстерег возле дома, неожиданно вынырнув из-за спины. И не успела Женя испугаться, как он уже протя­гивал ей букет белых георгин.

— Ты, того... Извини меня... Случайно я, — краснея, про­изнес он. — Как это ты меня?..