Читаем Час бультерьера полностью

Хватаю автомат, благо он под рукой. Сжимаю кулак на конце ствола, соскакиваю со стола и бью Очкарика автоматом, аки дубиной. Очкарик поворачивается к сундуку спиной, ко мне очками и получает удар прикладом в висок. Приклад выдерживает, висок — нет. Тело Очкарика валится в открытый сундук, а душа его отлетает к небесам. Шагаю к распростертому на полу Лешему, перехватывая автомат стволом вперед, крепким прикладом под мышку. Шаркаю хромой ногой, мыском бью Лешему за ухо. Не сильно, чтоб душа его осталась в теле, но сознание "уснуло" на время.

Снимая оружие с предохранителя, устанавливая режим стрельбы одиночными, хромаю в сени, стволом открываю дверь на крылечко, перешагиваю порог.

Как я и ожидал — наркоинтеллигенция дистанцировалась от наркопролетариев. То есть Студенты топчутся впереди и справа, раскуривая "Мальборо", а мужики гужуются впереди — слева, смолят "Приму". Семь голов повернуты к крылечку. Стреляю.

Двум Студентам пули разбивают лбы, третьему затылок, третий пытался удрать. Поворачиваю ствол влево, командую мужикам по-иностранному:

— Хенде хох! Шнель, маза фака!

Мужики демонстрируют удивительную смышленость. Враз смекнули сиволапые — ежели их сразу, вместе с наркоинтеллигентами не пришили, знать, не хер и выпендриваться. Руки подняты до горы, без лишних команд мужики выстроились в линейку.

Говорю на ломаном русском с вкраплением иностранщины:

— Один ля мужик, плиз, опускайт хенде хох, энд шнелер собирайт все ружье. Бистро-бистро, мать ваша фак.

Сиплый первым сообразил, чего требует иностранец, осторожно опустил руки, скинул двустволку на землю, обошел остальных, снял с них ружья, покидал все стволы в одну кучу.

— Гут! Зер гут, — похвалил я. — Плиз, майн друга, — указываю забинтованной культей на Сиплого. — Ю, майн фройнд, снимайт каждый ля мужик ремешок из штаны, ферштейн? Бистро-бистро привязать каждый синьер к дерево, андестенд?

— Яволь, — сглотнув судорожно, кивнув услужливо, ответил Сиплый.

Процедуру привязывания ремешками к деревьям подельников Сиплый произвел за пять неполных минут. Сиплый старался, каждого "ля мужик" материл, чтоб плотнее спинами к деревьям прижимались, сильней руки за спины выворачивали, обнимая ими дерева. Сиплый вязал надежные узлы на запястьях товарищей, я лично, спустившись с крылечка, принял у него работу.

— О'кей, моя друга! Теперь ю стенд ап, андестенд?

Сиплый протянул мне свой сыромятный ремешок, подтянул штаны, встал спиной к сосне, завел руки за спину, прижал локти к коре, и я в момент зафиксировал Сиплого, ловко орудуя левой, удерживая "калаш" под мышкой, и пообещал всем пленникам:

— Все мужик будят живая, если будят стенд ап тихо. О'кей? Одна ля мужик не будят тихо, все мужик аллес капут!

— Нешто мы без понятия? — обиделся Сиплый. — Мы люди маленькие, семейные, нам капут никак невозможно, нам надоть детишек, киндеров, кормить.

Вряд ли натуральный иностранец врубился бы в смысл тирады Сиплого, но говорил Сиплый столь жалостливо, что в его полную покорность сильному уверовал бы и зверь дикий. И остальные мужики, солидарные с Сиплым, ему поддакивали, кивали головами, мямлили типа:

"Не губите, мы на все согласные, нам побоку, перед кем гнуться, мы и так гнутые".

Удовлетворенный состоянием и настроениями простого народа, я вернулся в терем-теремок. Поднял и усадил на стул Лешего. Он еще не оклемался, сидеть самостоятельно не мог, пришлось привязать Лешего к спинке стула, точнее — прибинтовать.

Бинты я отыскал в сундуке, вытащив оттуда Очкарика. В сундуке отыскались огромные залежи лекарственных препаратов и сопутствующей продукции. Одних бинтов столько, хоть госпиталь учреждай. Кое-что из аптечного богатства я переложил на стол. Обшарил карманы мертвого Очкарика и присвоил классную зажигалку "Zippo". Проинспектировал буфет, отыскал и выставил на столешницу початую бутылку водки. Прогулялся в сени и там пошуровал, нашел подходящую дощечку, вернулся в "залу" с досочкой под мышкой, ведром, до краев полным чистой водой, и кружкой, присобаченной к ведру посредством цепочки.

Скованные одной цепью ведро с питьевой водой и кружку для питья поставил на стул по соседству с мебелью, к коей прибинтовал Лешего. И сам оседлал стул по соседству, предварительно раздевшись до пояса. И занялся своей правой калечной рукой.

Морщась, отодрал от раны на культе старый, пропитавшийся йодом и кровью бинт. Обработал рану перекисью, просушил. Прижал к предплечью найденную в сенях досочку, подходящую по размеру, взялся за чистые бинты.

Вспомнилась бессмертная комедия "Бриллиантовая рука". Скоро, очень скоро моя правая конечность будет выглядеть, как... Ага! Уже выглядит, как у Семен Семеныча Горбункова. Типа, в гипсе. Кто не знает, тот вовек не догадается, что на самом деле я таким образом сокрыл свою особую примету — отсутствие правой кисти. Вскоре я покину перевязочный пункт "Камень", размахивать культей-приметой мне не в кайф, пусть лучше будущие случайные свидетели рассказывают о моей якобы загипсованной конечности.