Читаем Чайковский полностью

С удовольствием он бывал в известном московском доме Лопухиных. Как же можно было обойтись без него, знатока театральной жизни северной столицы, когда они ставят у себя любительские спектакли? И Петр Ильич играет в водевиле «Шила в мешке не утаишь» роль доктора-хирурга Аркадия Алексеевича Альфонского, ректора университета. Да играет так, что графиня Капнист-Лопухина принимает его за настоящего доктора. К другому спектаклю, поставленному у Лопухиных, «Путанице», он сочиняет речитатив и музыку. Эти домашние спектакли проходят с таким успехом, что приходится повторять их трижды.

Петр Ильич — желанный гость и в доме Тарнов-ских. Хозяин дома, автор известных водевилей и музыкальных фельетонов Константин Августинович Тарновский, был в то время членом дирекции Московского отделения Общества и инспектором репертуарной части императорских театров. Тарновские жили по соседству с Рубинштейном, и поэтому Чайковский мог бывать у них довольно часто. Здесь нередко проводились музыкальные вечера, где он музицировал с удовольствием. У Тарновских же он иногда и обедал и по обычаю пил чай и вообще чувствовал себя как дома. О супругах Тарновских и двух их «прелестных племянницах», одна из которых его «сильно пленяет», он не мог не поведать Саше. Об этом же в своем письме он сообщал и Модесту: «Я, признаться, ею очень занят, что дает Рубинштейну случай приставать ко мне ужаснейшим образом. Как только мы приходим к Тарновским, ее и меня начинают дразнить, наталкивать друг на друга и т. д. Зовут ее дома Муфкой, и я в настоящее время занят мыслью, как бы достичь того, чтобы и я имел право называть ее этим именем; для этого стоит только покороче с ней познакомиться. Рубинштейн был в нее тоже очень влюблен, но уже давно изменил».

Однако развлечения не мешали работе. Как свидетельствовал Кашкин, «Рубинштейн вскоре же стал очень высоко ставить Чайковского как композитора, и между ними образовался род взаимодействия: исполнитель своим талантом влиял на композитора, а композитор, в свою очередь, полетом своего вдохновения воодушевлял исполнителя, так что они сроднились как-то в художественном отношении между собою и Рубинштейн как бы сделался истолкователем и провозвестником идей Чайковского. Никакие другие композиции не вызывали в Рубинштейне такого напряжения всех его артистических сил при исполнении, как всякое новое сочинение Чайковского, и последний едва ли приобрел так скоро свою известность, если бы не имел возле себя друга и артиста, всеми силами души готового содействовать его успеху. Чайковский умел это ценить и с своей стороны сделался преданнейшим его другом — помощником в делах консерватории и Московском обществе».

Как только Петр Ильич поселился в Москве, Николай Григорьевич стал его тормошить — надо сочинить какую-нибудь симфоническую пьесу, а он продирижирует ею в очередном из симфонических собраний Общества, чтобы московская публика могла познакомиться с композитором, приехавшим из Петербурга. Чайковский решил оркестровать Увертюру до минор, которую написал прошлым летом. Рубинштейн нашел ее чересчур длинной и не слишком удобной к исполнению. Тогда Петр Ильич сделал новую редакцию другой, фа-мажорной Увертюры для большого симфонического оркестра, также написанной прошлым летом в Петербурге. И тут же, разучив ее, 4 марта Николай Григорьевич продирижировал ею в экстренном (внеочередном) собрании Музыкального общества.

Как же не поделиться радостью с близкими своим первым «московским» успехом? «Я был единодушно вызван и, говоря высоким слогом, приветствован рукоплесканиями. Еще лестнее для моего самолюбия была овация, сделанная мне на ужине, который после концерта давал Рубинштейн. Я приехал туда последним, и, когда вошел в залу, раздались весьма долго продолжавшиеся рукоплескания, причем я очень неловко кланялся во все стороны и краснел. За ужином после тоста за Рубинштейна он сам провозгласил мой тост, причем опять — овация. Пишу вам все это так подробно, ибо в сущности мой первый публичный успех, а потому весьма мне приятный (еще одна подробность: на репетиции мне аплодировали музыканты). Не скрою, это обстоятельство прибавило Москве в моих глазах много прелести».