Читаем Чайковский полностью

Кружок педагогов пополнил и Н. А. Губерт, бывший соученик Петра Ильича по Петербургской консерватории. Николай Альбертович стал вести класс контрапункта и теории музыки. «Превосходно зная свое дело, — по словам Кашкина, — он был, кроме того, умным, образованным человеком, наделенным благородными стремлениями». Директор консерватории вскоре в должной мере оценил его ум и талант. Как и Петру Ильичу, Рубинштейн предоставил Николаю Альбертовичу свою квартиру. За годы, проведенные в Московской консерватории, дружба музыкантов стала еще прочнее, и Чайковский всегда называл Губерта в числе своих самых близких и дорогих друзей. Николай Альбертович пленял его возвышенным складом ума, способностью критического анализа, эрудицией и благородством души. Именно у него, как вспоминал Кашкип, Чайковский подчас искал и находил нравственное утешение и поддержку в своих неудачах на композиторском поприще, которыми оно «было обильно почти до последнего десятилетия его деятельности». Вместе с тем он и сам был верным другом и опорой в трудные минуты жизни Губерта, которых было немало.

Такую же неизменную привязанность чувствовал Чайковский, как вспоминал Николай Дмитриевич, к другому московскому знакомому, Н. С. Звереву, высоко ценя «его ум, благородство и готовность содействовать во всяком добром деле». Петр Ильич познакомился с Николаем Сергеевичем еще до его прихода в консерваторию, в доме его учителя — А. И. Дюбюка. Очень расположившись к нему, он даже стал с ним заниматься гармонией, хотя в Москве отказался от каких бы то ни было частных уроков.

На долгие годы добрые отношения установились у Петра Ильича с приглашенным в консерваторию профессором Карлом Клиндвортом, который вел класс фортепиано и камерного ансамбля. Ученик Листа и друг Вагнера, Клиндворт, по рассказам Кашкина, был первоклассным музыкантом, «превосходно знавшим музыкальную литературу и переслушавшим все замечательное в Европе… Такое приобретение для консерватории было весьма ценно, и мы, составлявшие ближайший к Рубинштейну кружок, постарались быть насколько возможно любезными по отношению к новому товарищу, произведшему весьма благоприятнее впечатление своею несколько величавою, но в высшей степени комильфотною манерой держать себя. Кроме того, он сразу заинтересовал нас своими рассуждениями и мнениями, в которых сказывался превосходный, серьезный и очень образованный артист».

Московские музыканты знали, что Вагнер доверял партитуры своих последних опер для переложения на фортепиано только Клиндвсрту, поэтому смогли познакомиться со многими операми немецкого композитора. Они собирались у Клиндворта, восхищаясь каждый раз его мастерским исполнением сложной и трудной музыки Вагнера. После первого исполнения сочинения Чайковского «Ромео и Джульетта» Клиндворт сделал переложение этой увертюры-фантазии для двух фортепиано в четыре руки и поднес его автору «в знак уважения к его таланту», а Петр Ильич посвятил ему Каприччио для фортепиано и фортепианную Сонату соль мажор.

Состоялось знакомство Чайковского и с П. И Юргенсоном, который сразу взял к изданию привезенный Петром Ильичем из Петербурга перевод с немецкого учебника Ф. Геварта «Руководство к инструментовке», сделанный еще в прошлом году по заданию А. Г. Рубинштейна. Начиная с первых же произведений Чайковского Юргенсон стал его постоянным издателем. Относясь с глубоким почитанием к таланту композитора, он собирал и хранил все его рукописи. Первое знакомство Чайковского с Юргенсоном вскоре переросло в тесные, дружеские отношения, в которых издатель брал на себя не только связанные с изданием и исполнением произведений Чайковского дела, но и многие проблемы личного характера. Петр Ильич бесконечно доверял ему и ценил его огромные организаторские способности, его неоценимую роль в музыкальном просветительстве, популяризации творчества русских композиторов.

Итак, не прошло и месяца, как Петра Ильича в московском кружке уже считали своим; он привыкал и к своей новой роли — преподавателя. Но письма родным в Петербург писал чуть ли не каждый день: «Я начинаю понемногу привыкать к Москве, хотя порою и грустно бывает мое одиночество. Курс идет, к моему удивлению, чрезвычайно успешно, робость исчезла совершенно, и я начинаю мало-помалу принимать профессорскую физиономию. Ученики и ученицы беспрестанно изъявляют мне свое удовольствие, и я этому радуюсь. Хандра тоже исчезает…»