Читаем Былое полностью

Стоит немного задержаться на этом моменте. И тогда, и сегодня слышались и слышатся рассуждения вроде того, как же мол, так, советский солдат-освободитель и вдруг становится мародером. По мнению многих, и моему тоже, это уже чистоплюйство. Я не думаю, что все эти вещи выволакивали из населенных квартир. Германия тоже жестоко пострадала в этой войне, миллионы погибших и бесхозного имущества в опустевших жилищах, торговых точках, складах во всех населенных пунктах осталось в несколько раз больше. А о состоянии наших семейств, куда возвращались уцелевшие в войне солдаты, тоже лишних слов говорить не требуется, уж очень много фашисты уничтожили, сожгли и покалечили и это очень малая компенсация за все издержки и потери.

Вот уж сколько чего разрешалось привезти, зависело ли от того, офицер ты или сержант, орденов у тебя не один или пара медалек, скорее всего, зависело. У многих фронтовиков были сыновья, мои ровесники, и я знал об их родителях немало, равно, как и те о моих..

Многие фронтовики привезли в числе прочего велосипед. Немецкий велосипед очень хорошая машина, надежная и удобная, у одного моего знакомого он до сих пор на ходу, менял только спицы, камеры и покрышки. Камеры для нас, ребятишек, представляли предмет особого интереса ввиду их лучшей пригодности на рогатки…

Что было абсолютно у всех мужчин, это бритвы и даже по несколько штук. Длинные, в красивых коробочках, которые составляли предмет нашего вожделения. Но наши опасные бритвы, которые производили в Златоусте или же в другом каком месте из златоустовской стали, тоже были хороши.

Кто-то, очень хозяйственный, привез целый вещевой мешок, набил его шнурками, обычными шнурками для ботинок и продавал их по три или даже пять рублей за пару. Дело в том, что у нас еще не научились делать наконечники, обмакивали концы шнурков в воск, они быстро разлохмачивались и зашнуровать ботинки было мучением. Не прогадали и те, кто запасся швейными иголками, особенно в больших количествах, у нас, например, долгое время служила сломанная игла, осталось в ней сантиметра два, не больше. Отец заострил ее и она служила несколько лет, пока наладили производство и эти иголки появились в свободной продаже. Тогда же появились и рыболовные крючки с бородкой. Их все-таки до этого где-то немного выпускали, может, даже кустарная артель, и достать их было трудно, но у некоторых моих приятелей они были.

Отец одного моего дружка был офицером, привез с собой мотоцикл «Харлей-Давидсон». Много он с ним мучился, соберутся мужики, специалисты, надсадно трещит, облако дыма, а с места не трогается.

Видел я в разных местах, наверное, полный набор, что давали тогдашним фронтовикам. Фотоаппараты, баяны, аккордеоны, бинокли, охотничьи ружья, губные гармошки, часы-будильники и наручные, френчи и плащи, скатерти и ковры-гобелены. В двух или трех местах я замечал кровати, которые самым разительным образом отличались от наших. Блестящие, никелированные, замечательно красивые, с шишечками поверху. Спустя лет десять, когда самое необходимое в стране восстановили и залечили, дошли руки и до выпуска кроватей, и у нас их научились делать нисколько не хуже.

Некоторые пошили себе костюмы из привезенных отрезов, один мастер привез набор рубанков, стамесок, фигурных пилочек, чего-то еще.

Другой отец приятеля никак не мог сдержать свои впечатления о быте немецкой жизни. Его в свое время предупредили, чтобы он помалкивал, но когда я с его сыном сидели у него дома, то дядя Вася, подвыпив, присаживался к нам и делился тем, что застряло у него в душе

— Как они живут, — говорил он и горестно качал головой, — у них даже сараи для скота из кирпича сложены. И чего им не хватало, зачем они на нас полезли. Не дом там у каждого, а просто картинка. Видел я, заходили мы в ихние дома, ведь война, разруха, а там ковры, посуда, че го только нет. Мы наступали, так на пути все деревни были, все я смотрел, какая у них там живность. Гуси, утки, овцы, ну а свиньи уж особенно, крупные, чистые, породистые все, у нас таких и нет, корова в два, а то и в три раза молока больше дает, у, сволочи, — и дядя Вася уходил на кухню, чтобы с расстройства еще хлопнуть стакан самогона или что там у него было. Вовка, его сын, жалобно смотрел на меня и я говорил: — Ладно, не бойся, не слышал я ничего.

У одного бывшего солдата, возвратившегося с фронта старшиной, был кобель, которого он назвал Фрицем. На шее у этого кобеля висел самый настоящий фашистский крест, которого удостаивались самые отважные гитлеровцы, а теперь с ним бегала безродная дворняга.

Помню я фронтовиков красивых, бойких, совсем не старых, двадцатипятилетних, про одного такого мать шепчется на кухне с соседками: — А Ванька-то ходит к Дарье такой-то, ночует у нее, а жениться не хочет. — А я его у Маруськи видела, — говорит другая.