Я включила еще несколько ламп, и в приемной сразу стало уютно. Панели вишневого дерева отливали благородным глубоким цветом, оттеняя контрастные тона древнего персидского ковра. Маленькие музейные лампочки зажглись над серией рисунков Пикассо, разместившихся на дальней стене, и совершенно поразительным Констеблом, висевшим прямо напротив площадки: ни одна из этих работ не нашла достойных покупателей за ту цену, которую просили хозяева, и теперь они принадлежали фирме. У нас скопилось много вещей подобного рода от прошлых аукционов, на которых выставлялись как современные мастера, так и английские живописцы восемнадцатого века. К сожалению, и Бертрам, и Оуэн в свое время надавали несбыточных обещаний владельцам, надеясь, что те принесут им работы более высокого качества. Что же, мы действительно получили несколько достойных картин, но куда меньше покупателей, чем ожидалось (или, лучше сказать, требовалось, если вы уже доняли, как работают аукционные фирмы), так что пришлось оставлять все эти работы себе, что еще глубже повергло нас в долги. Но как бы дорого они ни обошлись нам, все же глаз куда с большим удовольствием отдыхал на них, чем на старых, избитых гравюрах со сценами охоты, которые так нравились Бенджамину.

— Доброе утро… что? — рявкнул кто-то. Повернувшись, я увидела проходившего через пульт охраны Бертрама.

Девушка вытаращилась на него.

— Доброе утро, мистер Тейлор, — наставительно поправил он. — Когда вы научитесь отвечать правильно? И встаньте, когда я вхожу. Да, и откиньте волосы со лба!

К тому времени, как она отцепила ноги от ножек стула и поднялась, Бертрам уже был на середине лестницы и, взглянув на меня, покачал головой:

— Где мы только откапываем этих людей?

Церемония повторялась каждое утро и неизменно меня смешила.

— Как прошли продажи в выходные? — спросила я, беря у него пальто.

— Очень удовлетворительно.

— А точнее?

— Мы превысили прогноз на двадцать процентов.

— Кажется, дело пошло, верно?

— Я бы пока не был столь оптимистичен, но по крайней мере мы не пятимся назад. Вы прекрасно выглядите. Хороший уик-энд?

— Спасибо, неплохой.

— Весь следующий час я буду говорить по телефону с маркизом Кортини, позаботьтесь, чтобы нас не прерывали. Чай. Молоко. Два кусочка сахара. Пожалуйста.

Он вошел в кабинет и закрыл за собой дверь.

Я повесила пальто, спрятала портфель, поставила воду для чая Бертрама, пока моя электронная почта загружалась результатами пятничных и субботних продаж в нашем нью-йоркском филиале. Не поверите, но до Брейса у нас не было ни электронной почты, ни Интернета. Совершенно невероятно. Я распечатала отчеты для Оуэна, который, насколько я знаю, уже их просмотрел, открыла дверь его кабинета и включила свет. Что-то было неладно. Неправильно. И дурно пахло. Нет, не дурно, Омерзительно. Чем-то затхлым вроде газа, словно здесь два дня не выключалось отопление. Я зажала рукой рот и огляделась. И увидела Тину. Она растянулась на диване: одна нога бессильно свешивается на пол. Над ней неяркая лампочка мягко освещает Ван Гога (не нашел достойного покупателя), Свет дробится в ее блестящем платье для коктейля и позолоченных босоножках на высоких каблуках.

Оуэну это не понравится.

— Доброе утро, мисс Ромеро! — жизнерадостно воскликнула я. — Пора вставать. Принести вам чаю или кофе?

Тина не ответила. И не шевельнулась. Я шагнула ближе.

— Мисс Ромеро! Сегодня у нас понедельник.

Я похлопала в ладоши. Тина оставалась неподвижной. Я включила лампу на подлокотнике дивана и только тогда заметила валявшийся на полу шприц и крохотные капельки крови между пальцами ноги. Ее лицо было повернуто к спинке дивана, и, присмотревшись ближе, я заметила, что глаза открыты, но словно усохли и провалились в глазные впадины, а кожа приобрела тошнотворный беловато-серый цвет. Сладковато-удушливый запах исходил от нее.

— О Иисусе!

Я подавила рвотный спазм и, задыхаясь, ринулась к двери.

— Олкотт, Олкотт! Роджер! Немедленно сюда!

Кое-как добравшись до телефона, я вызвала полицию.

— Что случилось, мисс?

Олкотт, благослови Господь его доброе старое сердце, пыхтя, взбирался по лестнице со всей скоростью, на которую был способен. Роджер, как кролик, перепрыгивая сразу через две ступеньки и размахивая пистолетом, промчался мимо него и влетел в кабинет Оуэна.

— О Боже, — прохрипела я. — Страшно подумать! Там Тина, и она мертва!

Трубку поднял дежурный, и я объяснила, в чем дело.

— То есть как это мертва? — удивился Олкотт, ковыляя к двери.

— Не заходите туда! Спускайтесь вниз и впустите полицию. Они приедут с минуты на минуту.

— Хорошо, мисс Кик. Я подумал, что нужен вам здесь.

Он с трудом повернулся. Несчастное тело было так сковано ревматизмом, что двигалось словно монолит, как мраморная статуя, вертевшаяся на пьедестале. Костлявая маленькая птичья лапка стиснула перила. Он почти спустился вниз, когда зазвонил звонок и в дверь заколотили.

— Минуту! — крикнул он своим милым бесплотным голосом. — Иду.

Упаси Боже, чтобы девица за рентгеновским детектором подняла свою толстую задницу и соизволила открыть дверь. Не дождетесь!

Глава 20